— Однажды я на спор начала изучать русский язык. — Говорит и тяжело вздыхает. — Получалось не очень, но мне жутко хотелось себя преодолеть. Уметь что-то, чего не могут другие, удивлять. Со временем интерес рос, как и желание открывать для себя новые горизонты, и я записалась в программу. Мне дали адрес и номер русской девочки, которая должна была стать моей подругой по переписке и обмену.

Я медленно поворачиваюсь к сестре. Ее губы подрагивают, на них расползается улыбка.

— Думала, будет прикольно, если мы с ней пообщаемся, и получится съездить в гости. А потом я случайно увидела ее брата и… влюбилась. — Челси качает головой, вспоминая. — В тот день я позвонила Зое, но планшет оказался на кухне, и мне ответил Степа. Тогда мне не было известно его имя. Парень просто ответил на звонок, но его английский был настолько ужасен, а мой русский кошмарен, что мы почти не понимали друг друга.

Я оборачиваюсь. Степа все еще лежит на песке, заложив руки за голову. Кажется, он пересчитывает звезды. Или просто дает нам возможность поговорить.

Сестра продолжает:

— В общем, он забрал планшет, вылез на крышу, и мы проговорили несколько часов. Почти жестами. На странной смеси двух языков и фраз из фильмов. Степа показывал мне звезды и спящий город, а я, как завороженная, смотрела на него самого. — Она глубоко вдыхает и выдыхает. — Ничего не значащий разговор, о котором никто даже не узнал. Всего пара часов наедине с незнакомцем. Но я жила этим воспоминанием целый год, понимаешь? Я собиралась в Россию с одной главной целью — увидеть его. И даже не знала, что он сам едет сюда. Но обстоятельства… они сложились так, как сложились.

Челси отпускает мою руку, обходит меня, встает напротив и смотрит прямо в глаза:

— Люди, предназначенные друг другу, все равно встретятся. Океаны, границы, визы, законы, предубеждения — все это ничто перед движущей силой любви. — Она бросает взгляд на своего парня, и в ее глазах плещется тихая нежность. — Мы встретились. И бросать свою страну не было его мечтой. Но он здесь. Преодолевает все трудности как настоящий мужчина. Чтобы быть рядом со своей женщиной. — Сестра гладит меня по груди и задерживает ладонь на сердце. — Сила духа — это не национальность. Это вот здесь. Слышишь, как бьется?

От ее руки становится очень тепло и легко.

— Where there’s a will, there’s way. — Добавляет она с улыбкой, которая вселяет в меня надежду и дает разом ответы на все вопросы.

«Было бы желание, а возможность найдется» — повторяю я про себя несколько раз прежде, чем расцеловать ее и крепко обнять.

Зоя

Дом пуст без него. Мое сердце тоже. И я сама пуста.

Как зомби, на негнущихся ногах спускаюсь к завтраку.

— Доброе утро, зайка! — Весело приветствует мама.

И не подозревает, что мне эти слова, что ножом по сердцу. Потому что Он так меня называл. Или называет. Уже не понимаю. Всего сутки без него, но всё потеряло смысл.

— Привет, мам. — Отзываюсь.

И обрушиваюсь на стул, как мешок с картошкой.

— Привет, боец. — Папа чмокает меня в макушку и садится за стол.

Чай. Свежие оладьи со сметаной. Варенье. Мёд.

А мне кусок в горло не лезет.

Перед глазами Его завтраки: сэндвичи, яичница с беконом, тосты, панкейки, вафли, хлопья. Его шутки. Его поцелуи.

— Как настроение? — Наигранно весело спрашивает мама.

— Люд… — ворчит отец, понимая, что все это приводит меня в еще большее уныние.

— Миш, — голос мамы звучит надрывно, — у меня сын в Америке остался, и дочь собирается уехать! Не беси меня лучше!

— Не видишь, плохо ребенку?

— Вижу. Вот и пытаюсь поднять ей настроение. — Она бросает полотенце на спинку стула и садится.

— Не ругайтесь. — Говорю тихо, не поднимая глаз от тарелки. — Все хорошо, я в порядке. Правда.

— Да где уж в порядке? — Кружка в руках мамы дрожит, звонко ударяясь о блюдце. — Я сама по нему уже скучаю. Представляю, что с тобой творится!

— Люд, — просит папа, касаясь ее руки.

— Что Люд? Что Люд? — Не выдерживает она. — Он что, не мог побыть здесь все лето? К черту эти визы, документы, всю эту… — она запинается и, наконец, произносит то, что никогда раньше себе не позволяла: — Всю эту хрень!

— Мам, — вступаю я.

— И не мамкай. — Она всхлипывает, роняя ладони на стол. — Скажи ей, отец!

— Что сказать? — Вздыхает он, отодвигая от себя тарелку с оладьями.

Я внимательно смотрю на него.

— Скажи, как это старый хрыч…

— Да не старый он!

— Как этот старый хрыч, — не унимается мама, — просил тебя выгнать его сына обратно в Штаты! Как деньги предлагал, чтобы ты его уговорил вернуться! Он. Всё он! — Она разводит руками. — Разлучил их.

Папа смотрит на меня виновато.

— Мам, все нормально. — Пытаюсь улыбнуться. — Знаю я всё. И могла бы удержать Джастина силой, уговорить его не уезжать сейчас, а сделать это позже. Но… он же сам этого хотел, ведь так? Его отъезд в Россию в свое время был спешным, против воли. И он соскучился по всему, что оставил там. В Америке его дом, семья. Подумай об этом.