Плод плоти - Офелия И. В.

— Я, Петронилла Де Виллер, — ее голос был утонченным, как букет цветов, каждое слово звенело в воздухе передо мной, как колокольчик, — беру тебя, Аркадий Каменев, себе в мужья, — ее взгляд опустился на наши руки, и она надела кольцо на мой безымянный палец. Она дрожала, как лепесток на ветру. Я сжал ее ладони в своих, надеясь утешить. — Чтобы оберегать тебя отныне и навеки, в горе и радости, богатстве и бедности, здравии и болезни, любить и хранить, и клянусь быть верной тебе, пока смерть не разлучит нас.

— Засвидетельствовав ваши брачные клятвы перед лицом Господа и всех собравшихся здесь, — пробубнил пастор, оглядев присутствующих и вновь посмотрев на нас, — объявляю вас мужем и женой. Вы можете поцеловать невесту.

Когда я обхватил руками ее лицо, ее ладони легли поверх моих, будто не желая разрывать успокаивающего прикосновения. Ее глаза блестели, как стекло. Потом я поцеловал ее, и ее губы дрожали, сталкиваясь с моими.

Немногим известно, что вызванные разными чувствами слезы будут разными и по вкусу. Слезы радости обычно бывают сладкими. Слезы моей невесты, стекающие к нашим губам, были на вкус, как яд.

Артистка

Я была уверена, что ради его же блага, моему мужу было бы лучше умереть.

В семье Де Виллер не было никакого доверия, если оно не было им на пользу. В детстве я считала своего отца дьяволом, а повзрослев поняла, что он куда хуже.

Я знала, что это правда. Моя мать тоже знала об этом. Мои сестры понимали это больше, чем кто-либо другой.

Фелиция с силой сжала мою руку. Когда я оторвала взгляд от ее ладони, она кивком показала мне на другой конец обеденного стола.

Там восседал отец. Хитрый взгляд на его лице выглядел абсолютно естественным. Он поднял острие ножа к уголкам губ и провел им вверх, изображая улыбку, прежде чем снова опустить.

Вдохнув, я натянула на себя самое лучезарное из заученных выражений лица, надеясь, что слезы не вырвутся из глаз. То, насколько хорошо я могла скрывать свой ужас, зависело от силы боли, сдавливавшей горло и того, насколько быстро мои слезы высыхали на воздухе.

Единственный свет в комнате шел от свечей, потому что моя мать не хотела оскорблять ни меня, ни гостей неприятным газовым освещением. Ближайшая родня почти позабыла о моем прежнем роде занятий, и стоило избегать ассоциаций с софитами, которые могли бы о нем напомнить.

Мать также убедилась, что мои шелковые чулки достаточно длинные, чтобы скрыть синяки еще до того, как решила перешить для меня старое свадебное платье сестры. Нижнему белью было уделено больше внимания, чем платью, под которым оно скрывалось.

С их стороны было несправедливо осуждать меня за то, что мне нравился балет, когда сами родители и отвели нас с сестрами им заниматься. Самым худшим оказалось то, что они и понятия не имели, насколько странным ощущалось то, что они заставили меня бросить то, чем я занималась всю жизнь. У меня не было друзей, и я доверяла лишь небольшому числу родных. Мои сестры с радостью все бросили, когда им предложили альтернативу, но я не могу сказать, что чувствовала нечто похожее.

С бокала с вином на меня смотрело отражение собственного пустого выражения лица. Вино лишь пошло рябью, когда соцветие дурмана упало в бокал с венца у меня на голове.

Это знак? Я надеялась на это.

Я подняла бокал, но мои губы коснулись ладони, вдруг прикрывшей его сверху.

— Это было бы неразумно, — проговорил незнакомец, мой муж, все еще закрывая рукой фужер, — если не хотите отравиться.

— Как глупо с моей стороны, — прошептала я, когда он забрал у меня бокал. Мой шанс исчез в мгновение ока.

— Нет аппетита? — попытался завязать разговор мистер Каменев, жестом показывая на мою нетронутую тарелку.

Когда я время от времени заставала его за работой в доме родителей, он показался мне обыкновенным. Но даже в тусклом свете было видно, сколько в этом человеке тепла. Его кожа была слегка загорелой, а волосы — на несколько тонов темнее. Вблизи его глаза казались красивее, бесконечно зеленые, пронизанные оттенком глубокого синего, словно вручную окрашенная ткань. Мы сидели достаточно близко, чтобы я могла разглядеть темную веснушку на его скуле. Я боялась за этого скромного человека и того, на что он мог согласиться.

— Полагаю, мне не хочется есть из-за переживаний, — мои слова прозвучали едва слышно.

— Из-за переживаний? Или перевозбуждения?

Я пожала плечами и подтолкнула вилкой кусочек мяса на тарелке.

— Будет ли ужасно, если я скажу, что это все из-за людей?

— Совсем нет, — кажется, мои слова его позабавили, потому что на его щеке появилась ямочка. — Я тоже не фанат большой толпы. Я благодарен, что ваши родители не позвали больше гостей. Не знаю, как бы я справлялся, будь этот дом полон людей.