Мне показалось, что в одном из них кто-то есть. Я видела светлеющее лицо, которое простояло несколько секунд за стеклом и исчезло. Там тоже идёт реконструкция? Или покупатели нашлись и изучают то, что намерены приобрести? Я подошла к ограде, разделяющей дорогу и дом. Между ним и оградой пролегали метры нестриженого газона, запущенного, разрушившего выложенную когда-то ровно плиткой дорожку к главному входу продирающейся в щелях травой. Двери казались неотворяемыми уже целое столетие. Пожалуй, этот великан был самым долгожителем. По архитектуре можно было предположить, что он возведен в начале двадцатого века. Неужели уцелел по время войн и революций? Я взялась за прутья, чтобы приблизить лицо, но вдруг что-то словно вошло в меня через руку и я, теряя сознание от сильного гула в ушах, закрыла глаза…

С пугающим жужжанием моторов, самолёты проносились над самыми крышами, едва не задевая их своими животами. Если бы высунуться было возможно, то в кабинах завиднелись бы напряженные лица летчиков. Когда они обстреливали бегущих солдат, но на их губах уродливо расплывались улыбки. Я зажалась в самом дальнем от окон и глухом углу комнаты, в которой всё было перевернуто так, словно врывались грабители, но никого, кроме меня, не было, с тех пор как родители с младшими братьями и сестрами сбежали в укрытие. Я не последовала за ними. Я ждала. Даже сейчас, когда на улице грохотали выстрелы и бомбежка, я смотрела на дверь, не отрывая глаз. И она открылась.

Лухан вошёл, всматриваясь внутрь со страхом, боясь, что никого не найдет и не увидит. Но в то же время, в его взгляде на миг промелькнуло успокоение, что он не увидел развороченные трупы и мертвецов, с пулей во лбу. Кусая костяшки пальцев дрожащих рук, я вынырнула из-за стула, которым на всякий случай прикрывалась, если разлетятся окна и полетят осколки. Бросаясь вперед, я зарыдала, обхватив Лухана за плечи, переведя руки на шею, утыкаясь в его закопченное от вездесущего в разгромленных улицах дыма лицо, пыльную шею. Из-под каски виднелись отросшие и свалявшиеся волосы, цвет которых было не разобрать, но я помнила, помнила!

– Ты вернулся, господи, ты вернулся! – зашептала я, целуя каждый доступный сантиметр, даже его воротник и одежду. Меня ещё нервно трясло и я омывала слезами пахнущее гарью и порохом обмундирование.

– Почему ты здесь? Почему ты до сих пор здесь?! – схватил он меня за лицо и поднял его, желая посмотреть с упреком, но он растаял в слезы, тоже навернувшиеся на его глазах. Лухан бросился целовать мои щеки, я цеплялась за его запястья, закрывала веки, и из уголков глаз лились слезы.

– Разве я могла уйти? Разве я могла уйти… Я думала, что если я это сделаю, то ты вернешься и не сможешь найти меня. Что мы никогда уже друг друга не найдем…

– Я нашёл бы тебя где угодно… только бы ты была цела… тебе нужно уйти отсюда! Здесь небезопасно. Все давно в убежище…

– Теперь можно, теперь можно, - повторяла я, оглушенная счастьем его присутствия, не слышащая уже рокота войны совсем рядом. Я не хотела думать больше ни о чем, только бы Лухан оставался рядом. Я едва выжила этот год без него, после того, как его призвали на фронт. Я прожила десятилетие ада за его отсутствие, и смерть уже была милее разлуки.

– Идём, - взяв меня за руку, он осторожно вывел нас из квартиры. Подъезд превращался в труху, ступеньки кое-где провалились, все краски стали коричнево-серыми от постоянно поднимавшейся при сотрясании бомбами земли, клоками выгнутые перила, словно оплавленные, выбоины цемента и куски кирпича. Всё хрустело и шуршало под ногами. Я смотрела вокруг, как слепая, впервые увидевшая свет. Я три дня не выходила наружу, доедая последние крохи еды и воды, потому что трубы давно пробили при обстреле, и вода не подавалась в ставшие руинами постройки.

– Почему ты не переоделся в гражданку? – посмотрела я на плечо, затянутое в зеленоватую униформу военного. – Если ты наткнешься на японцев, тебе будет конец, а так… гражданских могут взять в плен... почему ты не переоденешься?

– Я китайский солдат! – обернулся он ко мне, ступив на порог подъезда. – Я никогда не стану прятаться и скрываться! Это честь и гордость, что я защищаю свою страну!

– Лухан, посмотри вокруг… какая гордость?! Мир горит в огне… тысячи погибли!

– И половина моего взвода! – дернул он меня за руку, так что я налетела на него. Он обнял меня, прижав к груди. – Я видел столько смерти… уверен, что ты тоже… разве теперь что-то имеет значение? Ты рядом. Мне ничего уже не страшно. Ничего.

– Я люблю тебя, Лухан, - дребезжащим голосом прохрипела я. Мы с минуту простояли под дверным косяком. При любых обвалах и крушениях – это самое безопасное место. Но во время войны таких мест нет. – Скорее, нужно уйти в убежище… ведь больше идти некуда?