Я слышал это много раз.

— Ты подвергаешь её ненужной опасности.

А вот это что-то новенькое!

— Неужели? И в чём же? Она беременна, а не больна, находится в лучшей больнице Праги, за ней осуществляется уход. Марго не на что жаловаться!

— Она и не станет. Уж я-то воспитал её хорошо!

Разговор проходил в гостиной Старицкого, мы так и не присели, словно два противника у дуэльных барьеров. Беседа грозила перейти на повышенные тона, но я этого не боялся. Скорее, ожидал, но делал всё это ради Марго.

Она устала от наших с её отцом ссор, от состояния холодной войны, и я предпринял последнюю попытку:

— Она хочет вас видеть. Чтобы вы приехали к ней. Только не надо больше говорить, что если она так желает встречи, пусть прилетает сама! В её положении это очень рискованно! Неужели вы хотите, чтобы она потеряла и этого ребёнка?!

— Хочу! — выкрикнул он мне в лицо, и в его глазах я прочёл лишь ненависть. — У тебя гнилое семя, весь твой род гнилой! Она могла бы выйти замуж за того, за кого хотела!

— Она это и сделала!

Старицкий, достаточно проворно для своего возраста, подскочил ко мне и хотел вмазать, но я перехватил его руку.

А мог бы и сломать, но Марго точно не станет от этого легче.

— Я прощаю вас ради своей жены и ради всего того, что вы для меня сделали! Но не смейте лезть в мою семью. Маргарита останется моей женой, хотите ли вы или нет! Она будет рада вас видеть у себя!

Я повернулся и выскочил прочь. До отлёта в Прагу оставалось несколько часов. Всего ничего, чтобы успеть зарегистрироваться на рейс и с чистым сердцем отбыть обратно.

Марго я ничего не сказал. Ни тогда, ни после.

Я берёг её, убаюкивал, холил и лелеял. Я заставлял себя не думать о ней, пока работал, иногда задерживался допоздна, но потом всегда звонил жене, чтобы услышать её голос и успокоиться: всё в порядке.

Сегодня снова без дурных вестей.

Эти семь месяцев дались мне нелегко, но я понимал, что Марго в сто крат хуже. И прятал внутри себя тревогу и боль от дурных предчувствий. Гнал их прочь, обвиняя себя в том, что поддаюсь меланхолии.

Наконец этот день настал. Я никогда так не радовался, как на исходе марта. Было тепло, удивительно тихо и спокойно.

 Я проснулся среди ночи, понимая, что Марго не предупредит меня о начале родов. Ей планировали сделать кесарево сечение, но пока точной даты операции назначено не было.

— После родов ты возьмёшь мою фамилию. Хватит быть Старицкой! — настаивал я, и она улыбалась, но не говорила ни да ни нет.

Я понимал почему. Боялась сглазить.

В такой ситуации, как наша, когда никто из светил медицины не мог толком объяснить, как моей жене удалось забеременеть и почти доносить ребёнка, она опасалась строить планы и говорить простое слово «завтра».

А я — нет. Я был рядом, когда мог и даже когда физически отсутствовал, всё время находился на связи.

Мы говорили обо всём. О прочитанных ею книгах, о снах, о еде, о погоде, о результатах обследования. Я видел и запечатлел в памяти все фото нарождённого ребёнка, пол был пока неясен, но это меньшее, что меня заботило.

Всё сбывалось на наших глазах, всё это будущее становилось настоящим только потому, что мы с Марго были вместе. Она верила в это, и я соглашался верить.

Не говорили мы о двух вещах: об имени ребёнка и об отце Марго.

— Ты можешь заказать по интернету, я вызову сборщиков мебели, и детская к вашему возвращению будет готова, — говорил я ей сто раз, но Марго упрямо твердила, что идея плохая. Мол, примета не очень.

А потом, когда до родов осталось меньше двух недель, я принёс ей в палату охапку красных и жёлтых тюльпанов.

— С женским днём тебя, Марго!

— Спасибо, я думала, ты не вспомнишь. Здесь никто его не отмечает.

Ей было приятно, я видел. Самое время поговорить о планах насчёт детской. Но внезапно Марго заговорила об этом сама:

— Ты прав. Я тут присмотрела обои. И карусельки для кроватки.

Она произнесла это так смущённо, словно речь шла о чём-то несерьёзном, о чём не говорят взрослые, чему не принято придавать такого значения.

Её тонкая рука поверх одеяла чуть заметно дрожала. Я перехватил её и поднёс к губам, смотря в глаза той женщины, которая сводила меня с ума. Которая, я даже этого и не чаял, в мечтах всегда была только моей.

Она смотрела сейчас так, как с той давней фотографии, но это происходило наяву.