Шрифт:
– Отремонтировали зрительный зал, оснастили сцену, расширили гримерные и в туалетах теперь не воняет… Все сделали для театра, об одном забыли – актеры-то прежние.
– Несправедливость тоже должна быть распределена поровну, лучше по талонам, чтоб никому не обидно было.
«Человек создан для счастья, как птица для полета».
– Браво, Антон Павлович! Лучше не ска-
жешь. Как и птицы, люди тоже разные, есть те, что годны для счастья, как куры или пингвины для парения в небе.
– В мыслях я могу все, на деле – только то, что мне позволят. И не потому, что нерешительна или бездарна, а потому, что не все в моих руках.
Знакомый жалуется, что никак не может найти повод для развода, полюбил другую, но с женой вроде неплохие отношения…
Раневская советует:
– Любые прекрасные отношения можно испортить, начав выяснять их.
С врачами и медициной у Раневской отношения были своеобразными.
Пережившая лихие годы гражданской войны буквально на хлебе и воде, а иногда и без хлеба, она потеряла здоровье и восстановить его уже не смогла. Сильнейший диабет, инсульты, несколько операций… Бесконечные походы к врачам и больницы не заставили великую насмешницу считать себя несчастной из-за отсутствия здоровья, напротив, она шутила и из-за своих болезней тоже. Чего стоит одна фраза «если больной хочет жить, медицина бессильна»! А несчастий на ее долю хватило и без болезней. И все же отношения с врачами и болезни были одной из ярких тем для острословия великой Раневской.
– Грустный факт: когда жизнь практически прожита, вдруг понимаешь, что и не жила вовсе.
– Фаина, – интересуется вечная подруга-соперница (вернее, соперница-подруга) по театру Вера Марецкая, – много у тебя хронических болезней?
Сама Марецкая в то время была уже смертельно больна, она долго боролась с раком.
Раневская надолго задумывается.
– Что, не можешь припомнить?
– Нет, пытаюсь вспомнить те болезни, которых не имею. Пожалуй, только простатит и облысение…
Вредная профессия – чиновник
Раневская ненавидела разного рода собрания, заседания и выступления с трибуны, считая пафосные речи профанацией. При любой возможности увиливала от обязательного посещения профсоюзных собраний, различных лекций, которые очень любил устраивать, например, Завадский, политинформаций и собраний труппы.
Но если уж попадала на какое-то мероприятие, то ее присутствие становилось мучением для выступающего. Басовитый голос Раневской то и дело слышался с места, мало того, ее комментариев ждали и потому прислушивались нарочно.
Меткие саркастичные реплики неизменно вызывали смех в зале, сводя на нет все усилия чиновников придать вес своим выступлениям.
Постепенно в театре пришли к выводу, что лучше не замечать отсутствия Раневской, чем терпеть ее присутствие.
Больше всего Раневская не любила чиновников, твердя, что это самая вредная профессия – никто больше них вреда человечеству не приносит. Когда ей напоминали, что чиновники просто необходимы и без их усилий мало что двигалось бы, Раневская советовала чиновникам работать, а не выступать, причем работать бесплатно, если они такие полезные.
Особенно она не любила чиновников от культуры, которые только и умели, что ставить палки в колеса и запрещать.
Не любила выступления с трибуны своих коллег:
– Если есть что сказать, выйди к краю рампы и скажи. Зачем на эту будку с графином взбираться?
– Самая вредная работа у чиновников.
– Вы ничего не путаете, Фаина Георгиевна?
– Ничуть. Больше, чем они, вреда не приносит никто.
– Мы работники культуры! – вещает очередной чиновник.
Раневская громко продолжает:
– …и бескультурья.
На собрании:
– Фаина Георгиевна, вам слово, но времени осталось очень мало, потому, пожалуйста, очень-очень коротко, буквально одну фразу.
Раневская выходит к трибуне, оглядывает зал, внушительно прокашливается и произносит своим знаменитым низким голосом:
– Спасибо за внимание.
Поворачивается к председательствующему и
смущенно добавляет:
– Короче не сумела…