Там «юнкерс» падал, в землю вклинясь, Оставив дыма полосу...

Те годы

Я мальчишкой вынес

И, значит,

Всё перенесу.

2

О, детство!

Нет, я в детстве не был,

Я сразу в мужество шагнул,

Я молча ненавидел небо

За чёрный крест,

За смертный гул.

И тем блокадным

Днём кровавым

Мне жёлтый ивовый листок

Казался лишь осколком ржавым, Вонзившимся у самых ног.

В том городе, огнём обвитом,

В два пальца сатана свистел...

Мне было страшно быть убитым...

Я жить и вырасти хотел!

3

Никуда от юности не деться,

Потому что там в блокадный день

Лепестки осыпала мне в сердце

Белая тяжёлая сирень;

Потому что там, где бродят травы, Налитою зеленью звеня,

Тихо, неумело и лукаво

Целовала девочка меня;

Потому что там в могилах мглистых

Спят мои погодки-пацаны,

Милые мои антифашисты,

Дорогие жертвы той войны.

Никуда от юности не деться,

Потому что где-то там, вдали, Мои нежность и суровость в сердце

На заре впервые зацвели.

Друзьям, погибшим на Ладоге

Я плыву на рыбацком челне,

Холодна вода, зелена...

Вы давно лежите на дне.

Отзовитесь, хлопцы, со дна,

Борька Цыган и Васька Пятак,

Огольцы, забияки, братцы,

Я – Шестина из дома семнадцать, Вы меня прозывали так.

В том жестоком дальнем году,

Чтоб не лечь на блокадном погосте, Уезжали вы –

Кожа да кости –

И попали под бомбу на льду.

Непроглядна в путину вода,

Не проснуться погодкам милым, Их заносит озёрным илом

На года,

на века,

навсегда...

Память

1

Я себя не перепеваю,

Хоть опять о том же пою...

Я иду по блокадному краю,

Через душу иду свою.

Там ходить мне до смерти самой –

Так дружками велено мне...

Там ведь жил я когда-то с мамой, На опасной жил стороне.

Эту жизнь среди гула и гуда

Всю метелью заволокло...

Всё, что добро во мне, - оттуда; Всё, что честно, - тогда пришло.

2

Я вспоминаю Колпинскую улицу

С домами деревянными, сараями, С объезженной булыжной мостовой, С её травой, совсем провинциальной, И с голубятнями до облаков...

Я вспоминаю Колпинскую улицу

За то, что жили там три мушкетёра, На ней дружили, пели и дрались...

В испанке с алой кистью – это Васька; Исаак – чудак с миндальными глазами; А я – в бушлате, с духовым ружьём.

Исаак погиб в блокаду в сорок первом; На Ладоге ушёл под воду Васька, Переправляясь на барже военной; На Колпинской я прожил много лет.

Меня любили там и обижали.

Меня ласкали там и презирали.

Я зло сносил там и ценил любовь...

В дни горестей моих и неурядиц

Я словно видел вас, Исаак и Васька, Вы говорили: «Брось ты, не горюй!

Ты чаще вспоминай, как мы дружили, Как мёрзли мы, как непреклонно жили, -

Ведь ты живёшь за нас и за себя...»

Я знаю это – жить не просто мне.

3

Мы жестокость видели, - наверно, потому мы не жестоки.

Жили мы в кольце, в блокаде – до сих пор нам снятся лишь дороги.

(Добрые, пустынные и шквальные –

Пусть любые, только были б дальние!) Жалких слов друг другу не бубнили.

Хоронили мы друг друга, хоронили...

Ну, а если разобраться в сути –

Мы ведь удивительные люди:

Нам за тридцать ныне, а ведь до сих пор

Мы всё те же мальчики блокады, Нежны, неподкупны угловаты...

Вечны предо мной, как кинокадры, -

Детство... дым... в огне Печатный двор...

В Колпине 41-го года

Как щемяще стучат каблуки

У красавицы двадцатилетней

На асфальте,

Где день свой последний

Повстречали когда-то стрелки; Где когда-то, как чижик, мала, Сандружинница кашу несла

Для подружек своих с ротной кухни, Вдруг снаряд просвистел

Да как ухнет!..

На асфальт уронила ведро,

Растекается жидкая соя,

На коленях над кашею стоя,

Плачешь – гибнет такое добро!