– Эта иностранка, что ли? Покажи.

Вениамин с молчаливого согласия Антона повернул взору мэтра портрет ирландки.

– Ну, и чего ей не понравилось? – густо пробасил Казимир Иванович.

– Кажется, я слишком её угадал, – заговорил молчавший всё это время Антон, – не каждому понравится, особенно женщине.

– Это верно! – согласился старый художник, – ещё те штучки! Сами не знают, чего хотят!

– Подумаешь! – взвился Венечка, – нравится – не нравится, заплати за портрет и делай с ним, что хочешь: хоть за углом порви.

– Моя не из тех, – хмуро отозвался Антон, – эта всё сделает на глазах.

– Да ну!.. – озорно уставился на него Казимир Иванович. – Чего же не сделала?

– А! – махнул рукой Антон.

– Чудак-человек, – хрипло хохотнул мэтр.

– Чёрт подери! – вдруг, вскинулся Веня, – Тоха, я покупаю у тебя этот портрет!

Антон недоверчиво глянул на Вениамина:

– Ты серьёзно?

– Слушай его!.. – вновь повернулся к Антону Казимир Иванович, – оставь-ка лучше рисунок себе, Паладьев, такими работами, не кидаются.

Неожиданно в разговор вмешался тихо подкравшийся к месту «разбора полётов» Христофор:

– А, глазки ей шире? – сладенько пропел он, с прищуром глядя на портрет ирландки, – реснички гуще, горбинку сгладить.

Антон бодливо, словно от зубной боли, замотал головой:

– Сгинь, Христо! Горбинку сгладить… Уйди от греха!

– Не знаю, – не обращая внимания на возмущения оппонента, возразил Христофор, – товар должен сразить клиента. Наповал. Вот тогда он уйдёт. Ты должен поразить её в самую, так сказать, мякоть. Нырнуть под пах…

– Уберите его, – запричитал Антон, – убери его, Веня! За что мне это наказание?

– …И тогда она никогда не забудет и с удовольствием расстанется… – как будто не слыша тошкиных завываний, вкрадчиво продолжил грек, однако, тут же удивлённый, осёкся: к Антону на полных парах подскочил давешний бугай с детским румянцем на щеках. Сунув в руку художника мятую пятидолларовую бумажку, он что-то жалобно мяукнул и бесследно исчез в густой толчее прохожих.

– Эй! Чувак… мистер! А портрет?! – крикнул ему вслед Антон.

– Портрет забери, дурак! – завопил в затылок ирландцу Вениамин, но того и след простыл.

– Надо же! Проснулись… – с натянутой улыбкой, промямлил Венечка.

– Совесть у них проснулась, – хмуро отозвался Христофор, – хотя, какая там совесть… у нас с англами в этом понятия разные!

– Ну что, Венчик, теперь твоя очередь, – устало проговорил Антон, пропустив мимо ушей странный комментарий грека.

– Какая ещё очередь? – сдавленно произнёс Вениамин.

– Покупай. Ты хотел!

– Чего покупать?

– Портрет.

– Ты же его продал! – Вениамин смотрел на Антона тем кукольным личиком, какое делал всегда, когда его ловили с поличным.

– Нет же. Вот он стоит – на тебя смотрит, – прищурившись, сладко проворковал Тошка.

Вениамин осторожно снял с головы широкополую, чёрного фетра, шляпу, ребром ладони рубанул по верху, и, водворив её обратно, вновь глянул на Антона своим круглыми и, как говаривала Ленка,

«бесстыжьими» глазами:

– Не сегодня, – произнёс, солидно кашлянув, – извини. Только из Европы. Потратился в прах. Из Пулково на рейсовом автобусе добирался, представляешь?

– Представляю, – недоверчиво усмехнулся Антон. – Как там, кстати?

– Где?

– В Европах твоих!

– А, у, – сдвинув шляпу на затылок, счастливо запел Венечка, – фейерверк! Амстердам! Париж! Елисейские поля! Работал. Недолго, правда.

– Как там художники? – поинтересовался Антон.

– Мы лучшие.

– Да? А парижанки?

Вениамин закатил к небу глаза.

– Но не ухожены, – сокрушённо вздохнул он, – нечёсаные. А тебя-то самого где носило?

– Да, где меня только не носило, – улыбнулся Антон,

– вот… из хирургии вынесло.

– М… – в нос протянул Венечка, – и чего же теперь в Вас нету, друг мой Антуан?

– Всё у нас на месте, друг мой Вениамин. За нас не волнуйтесь; только стежки накладывали, стежок за стежком: раз-два, раз-два.

– Раз-два? – рассмеялся Веня. – Ох, доведут тебя эти бабы до цугундера, Антуан! На раз-два! А кстати, что там у тебя за история с чернявой герлой? Панель гудит! Ленок кричит: парфюм у девчонки – закачаешься, во всём Союзе ни за какие коврижки не достать.