Лапки прочь, ваше величество!
Глава 1. Дракон раскрывает карты. Частично
Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть, даже если ты уже живёшь в другом мире, владеешь клиникой для магических зверей и почти поцеловалась с герцогом.
Например, к тому, что твой дракон врёт тебе с первого дня знакомства.
— Итак, — сказала я, устраиваясь поудобнее на подушках герцогской кареты, которая везла нас в столицу. — Ты обещал рассказать, кто ты такой на самом деле. Начинай. У нас четыре дня дороги, и не думай, что я забуду.
Пельмень, развалившийся напротив на бархатной подушке (он потребовал взять подушку с собой, «иначе я никуда не еду, а без меня вы все погибнете»), сделал вид, что дремлет. Изумрудная чешуя переливалась в солнечном луче, круглый после завтрака живот мерно вздымался. Картина «невинный зверёк на отдыхе». Я в эту картину не верила ни секунды.
— Пельмень.
«Я сплю».
— Ты только что мысленно сказал, что спишь. Спящие так не делают.
«Я очень талантливый».
Напротив меня, у другого окна, беззвучно усмехнулся Финн. Мой тринадцатилетний помощник ехал в столицу с таким лицом, будто его везли прямиком в рай: он впервые в жизни покидал Эльстер, впервые ехал в карете с гербами и впервые в жизни имел при себе целых пять серебряков собственных сбережений, которые пересчитывал каждые два часа. Слышать Пельменя он не мог — дракона по-прежнему слышала только я, — но по моему лицу давно научился понимать, когда эти двое препираются.
За окном мимо плыли холмы, перелески и деревеньки. Где-то над нами, в небе, летел Вихрь, а на нём — Адриан: герцог заявил, что «карета — это для багажа и гражданских», и мы с Финном и Пельменем, стало быть, официально числились багажом. Впрочем, каждые пару часов сверху раздавался клёкот, тень грифоньих крыльев накрывала дорогу, и Адриан снижался «проверить, всё ли в порядке». В порядке было всё, кроме его умения делать вид, что он не проверяет каждые два часа, всё ли со мной в порядке.
Я вздохнула и пустила в ход тяжёлую артиллерию.
— Финн, — сказала я, — достань-ка из корзины окорок. Тот, копчёный. Я, пожалуй, съем его сама. Весь.
Изумрудное веко дрогнуло. Приоткрылся золотой глаз.
«Это шантаж».
— Это переговоры. Рассказывай, Пельмень. Ты сам сказал тогда, в стойлах: «пришла пора рассказать тебе, кто я такой и почему я тебя ждал». Прошло три дня. Пора, по-моему, наступила.
Дракон сел на подушке, обвил лапы хвостом и вздохнул так тяжело, будто я требовала у него государственную тайну. Хотя, как выяснилось через минуту, примерно её я и требовала.
«Хорошо. Но окорок вперёд».
Окорок был выдан. Уничтожен. И только облизав лапы с тщательностью, достойной лучшего применения, Пельмень заговорил.
«Во-первых, я не детёныш. Мне двести четырнадцать лет».
— Двести… — Я поперхнулась. — Ты же размером с кошку! Ты молоко из тряпочки пил!
«Я был истощён! И вообще, для дракона двести лет — это... — он замялся, и я впервые видела, чтобы Пельмень мялся, — ...это юный возраст. По-вашему — лет шестнадцать».
Я медленно откинулась на спинку сиденья.
Шестнадцать. Вечно голодный. Наглый. Уверен, что мир крутится вокруг него. Дуется, если что не по нему. Спит до полудня.
— Господи, — сказала я. — Я усыновила дракона-подростка.
«Я попрошу без ярлыков», — оскорбился Пельмень. —«Во-вторых. Моя мать — Изумрудная Королева, владычица Сокрытых гор и последняя хранительница драконьего рода. А я, соответственно, её младший сын. Принц, если тебе так понятнее».
— Принц, — повторила я. — Принц Пельмень.
«Вот поэтому я и не хотел рассказывать», — буркнул он. —«В-третьих. Драконы не вымерли. Сто лет назад мы ушли за Пелену — это граница, завеса в Сокрытых горах, её не пройти и не найти, если ты не дракон. Ушли не от хорошей жизни. За тридцать лет до ухода драконы начали угасать. Не болеть — именно угасать. Сильнейшие из нас, существа из огня и магии, тускнели, как угли под пеплом, и умирали. Целители не находили ран. Мудрейшие не находили причин. Мы называли это Тихой гнилью. А потом моя мать поняла одно: гниль приходит туда, где много магии. Чем ярче пламя — тем быстрее его... выпивают. И она увела всех, кто остался, за Пелену. Спрятала наш огонь от того, что его пьёт».
В карете стало очень тихо. Даже Финн, не слышавший ни слова, перестал пересчитывать серебряки — почувствовал.
— А ты? — тихо спросила я. — Как ты оказался снаружи? В мешке у торговца?
Пельмень отвёл глаза. Долго разглядывал собственный хвост.
«Я сбежал», — признался он наконец. —«За Пеленой... безопасно. И скучно. Сто лет одних и тех же гор, одних и тех же морд, и мама, которая говорит „нельзя" чаще, чем дышит. Я хотел посмотреть мир. Я выскользнул наружу — это стоило мне половины сил, Пелена не любит выпускать. А через месяц я почувствовал... это».