Но он не привык сдаваться.
Он сделает все, что надо и узнает Страшную Правду (зачеркнуто), что случилось.
Ведь он все еще физрук.
А физрук никогда не меняется.
Пролог
Лондон горел.
Как сказал бы мой старик-отец, генерал от инфантерии и лихой рубака, нет зрелища более приятного, нежели пылающая столица недружественного государства. Ничто так не ласкает слух, как вопли ужаса и боли, исторгающиеся из глоток твоих врагов. Нет запаха лучше, чем запах напалма по утрам…
Ладно, с напалмом это я перегнул. Про напалм он ничего не говорил, это вообще отдельная история. Но в целом его мысль была мне вполне понятна.
Так-то я не разделял его склонности решать любые проблемы лихим кавалерийским наскоком и не слишком любил наблюдать за гибелью городов, но сейчас внутри меня все равно зрело чувство глубокого морального удовлетворения. Эта война началась не вчера, и начали ее не мы, зато теперь мы ее закончим.
Они первые заявились к нам с мечом и теперь по всем понятиям должны огрести по полной.
Я стоял на палубе большого десантного корабля и видел клубы дыма над городом, видел падающие на дома подбитые дирижабли англичан, слышал постепенно отдаляющуюся от нашей эскадры и береговой линии канонаду, а мои ноздри вдыхали запах гари даже на таком расстоянии.
Разумеется, мне хотелось быть там.
Врываться в город с первыми штурмовыми отрядами, раскидывать противника и вести людей за собой, первым подставляясь под пули и штыки англичан, но, увы и ах, времена, когда я мог себе такое позволить, прошли вместе с нашим победным турецким рейдом, когда мы с наскока взяли Стамбул и вынудили османов подписать капитуляцию на наших условиях.
Столько лет прошло, а события тех дней так четко и ясно стоят перед глазами, словно это было вчера.
К моему великому сожалению, сейчас я уже не мог себе такого позволить. В моем нынешнем статусе не положено скакать в бой на лихом коне и размахивать саблей, снося головы врагам. Не так поймут.
Впрочем, я был уверен, что мое время внести лепту в сегодняшний бой еще придет.
Я зевнул.
Ночь выдалась тяжелой, и поспать мне почти не удалось. Во время последнего морского перехода мы с адмиралами, генералами и прочими великими князьями обсуждали детали операции. На долгую осаду времени у нас не было, если мы завязнем здесь хотя бы на пару недель, этим может воспользоваться Карлос Третий, король Испании, наш следующий геополитический противник, у которого нам предстояло отвоевать контролируемую им часть Вест-Индии.
Карлос — мужчина ушлый. Коварный и соображает быстро. Если дать ему хоть малейшую возможность нам насолить, он обязательно ею воспользуется.
Я зевнул во второй раз, и это не укрылось от Маши, стоявшей по правую мою руку. Она легонько прикоснулась к моему локтю.
— Приказать, чтобы тебе подали кофе, мой любимый супруг? — ну, кому Маша, а кому и Мария Луиза Александра Каролина Гогенцоллерн-Зигмаринген, графиня Фландрии.
— Не стоит утруждаться, — сказал я. — Тем более, я и так с утра выпил, наверное, целую бадью.
— Тогда, быть может, Великий Лев Севера желает перекусить перед окончательной победой? — поинтересовалась стоявшая по мою левую руку Айше Султан, Полуденная Звезда Османской Империи.
Турки вообще любят использовать пафосные прозвища с обилием заглавных букв. Однажды, еще до того, как мы им наваляли, я присутствовал на одном из торжественных приемов в их посольстве, так большую часть времени мы только и делали, что слышали перечисление всех этих титулов и кличек, а когда к нам присоединился младший брат тогдашнего султана, его полное представление собравшимся заняло около восьми минут.
Я это точно знаю, я засекал.
— Я не голоден, — сказал я.
Тем более, вероятность, что сегодня мне придется вступить в битву, была далеко не нулевой, а я не люблю есть перед драками. Как говорил мой старик-отец, голодный, значит, злой.
Айше вздохнула.
Маша потупила взор.
После длительных переговоров мне удалось оставить большую часть женского коллектива дома, в Летнем Люберецком дворце, но этих двоих пришлось взять с собой в том числе и по дипломатическим, так сказать, соображениям. Каждая из этих двоих была мощной боевой единицей сама по себе, а уж в связке они были попросту неудержимы, но я искренне надеялся, что сегодня у них не возникнет необходимости продемонстрировать свои таланты. Геополитика геополитикой, но город все-таки жалко…
За спиной деликатно кашлянул один из моих адъютантов, граф Теодор Бэггинс. При виде Большого Лондонского Пожара он должен был испытывать смешанные чувства. С одной стороны, он был чистокровный британец и не из простых, с длинной родословной и богатой на события семейной историей. С другой — он был перебежчиком и искренне ненавидел Метрополию, положив свою молодость на алтарь борьбы с Карлом Вторым, будущим бывшим самодержцем британской империи. Страшная Правда открылась ему в возрасте двенадцати лет, когда он вместе со своим отцом и старшими братьями побывал на Архипелаге Эпштейна и своими глазами увидел творившиеся там непотребства.
Эта неделя «олл инклюзив» (и когда я говорю «олл», в данном случае оно действительно было «олл») изменила его навсегда.
От нечего делать адъютанты за моей спиной уже давно не кашляют, так что я обернулся и вопросительно задрал правую бровь.
— Поступает свежая оперативная информация, — доложил он, скосив глаза на тактический планшет, который держал в правой руке. — Город, без малого, уже взят. Основные очаги сопротивления подавлены, британские военные сдаются к нам в плен пачками, рассчитывая на ваше милосердие.