Но Марина не привыкла опускать руки. Она умеет печь хлеб, вести хозяйство и находить выход даже из самых безнадёжных ситуаций. Вот только в королевстве происходит что-то странное: магические камни, от которых зависит жизнь людей, один за другим теряют силу.
А потом в её пекарне появляется король. И, похоже, ему нужно от Марины гораздо больше, чем старые записи её отца…
Впереди — аромат свежего хлеба, магические тайны, неожиданные знакомства и король, с которым явно будет непросто. А ещё шанс начать всё заново — даже если для этого придётся спасать целое королевство.
Глава 1
Последнее, что я помнила из прежней жизни, это коробка с яйцами и мокрый кафель в подсобке. Яйца, кстати, не пережили.
Очнулась я от запаха. Горелая каша, дым и что-то кислое, как от тряпки, которую забыли выжать. Лежала на лавке под тулупом, и тулуп пах овцой и чужой старостью. Над головой были балки. Чёрные, в паутине. Одна паутина, самая толстая, качалась от сквозняка, и я смотрела на неё минуты три, пока не решилась поднять руку.
Руки были не мои.
Тонкие, белые, с овальными ногтями, которые не видели ни картошки, ни хлорки. У меня за двадцать лет в заводской столовой ногти были короткие и честные. Я повертела этими, как покупкой. Хорошие руки. Бесполезные.
— Очнулись, госпожа?
В дверях стояла женщина в сером переднике, с половником, как с оружием. Лицо у неё было такое, будто она заранее готовилась ко всему плохому и теперь злилась, что не пригодилось.
— А вы кто? — спросила я.
Она перекрестилась. Не крестом, а какой-то щепотью у виска, и мне сразу стало ясно: не туда я спросила.
Дальше память прежней владелицы всплывала кусками, как мусор после ливня. Зал со свечами. Белое платье, которое жало под мышками. Мужчина на возвышении, высокий, усталый, с тёмными кругами под глазами. Он говорил: «Я не могу». Говорил долго, правильными словами, и при этом смотрел не на неё, а на свечу рядом. Я запомнила, потому что свеча коптила, и мне почему-то было важно, что на неё никто не посмотрит и не сделает ей замечание.
Король Кейрен. Отказался от невесты при всём дворе. А невесту, то есть меня, в тот же вечер увезли в отцовское поместье на севере, где никого не осталось, кроме Бертины, двух коз и дыры в крыше.
— Бертина, — сказала я, вспомнив имя. — Что за запах?
— Каша, госпожа.
— Из чего?
— Из овса.
— Из какого овса?
Она замялась. Это был хороший признак: врать она не умела.
— Из прошлогоднего. Из того, что в углу.
Я встала. Колени подогнулись, но я поймала край стола. Кухня оказалась большой и гулкой, как церковь, в которой съели всех прихожан. Посреди неё чернела печь. Из её горла торчал красноватый камень размером с хороший кулак и тихо гудел.
— Это что?
— Огневой, госпожа. Последний. Его нельзя тревожить, он на три закладки хлеба осталось, а до весны обоз не пойдёт.
Три закладки. Я посмотрела на камень, потом на котёл с серой кашей, где в густоте плавало что-то мелкое и тёмное. Не стала выяснять, что именно.
— Ведро воды, — сказала я. — Мука есть?
— Мука есть, но...
— Банка пустая есть? Любая. Хоть кружка.
— Госпожа, вам бы лежать...
— Бертина.
Она замолчала. Я и сама удивилась, как у этого голоса, тонкого и бархатного, вдруг прорезалось то, чем я двадцать лет гоняла поваров-прогульщиков.
— Кашу выкинь. Козам не давай, жалко. Воду неси. И муку.
Она ушла, ворча, а я стояла посреди кухни в чужой ночной рубашке и вспоминала, что у закваски нет магии. Мука, вода, тёплый угол и терпение, вот и вся алхимия. Если в этом мире не знают, что хлеб может подняться без дрожжей из пивоварни, то у меня в руках только что оказалась самая дорогая вещь во всём северном крае.
Через полчаса я уже мешала в глиняной миске что-то серое и вязкое, весело плюхающее. Бертина сидела на лавке и смотрела так, будто я варила в котле младенца. Руки у меня были в муке по локоть. Ногти, те самые, овальные, забились тестом, и я поймала себя на том, что улыбаюсь.
Снаружи заржала лошадь. Потом ещё одна. Потом тяжело, в несколько голосов, заскрипели ворота, которые, по словам Бертины, не открывались с осени.
Бертина встала. Лицо у неё стало белее моей рубашки.
— Герб, — сказала она. — Госпожа, на карете герб.
Я посмотрела на миску. Тесто как раз пустило первый пузырь.
Глава 2
Глава 2
Карета была чёрная, с позолотой, облезшей по углам, и стояла посреди двора так, будто её сюда поставили по ошибке. Следом въехали ещё две телеги и шестеро верховых. Лошади дымились. Козы, которых Бертина вечно загоняла в сарай, а они вечно вылезали, сбились в углу двора и смотрели на гербовую карету с тем же выражением, какое было у меня на лице.
Я стояла на крыльце в чужой ночной рубашке, поверх которой Бертина успела набросить тулуп. Руки по локоть в муке. Я не стала их мыть. Не из гордости, просто некогда: тесто в миске не будет ждать, пока я разберусь с королями.
— Госпожа, — шептала Бертина мне в спину, — вам бы переодеться. Хоть платье. Хоть вот это, синее...
— То, что жмёт под мышками?
— Оно парадное.
— Вот именно.
Дверца кареты открылась. Из неё сначала выставили трость, потом ногу в сапоге, потом вылез он. Я узнала его по кругам под глазами, хотя узнавала, конечно, не я. Память Алиены дёрнулась где-то под рёбрами, как кошка, которую наступили на хвост. Что-то горячее и стыдное поднялось к горлу и тут же ушло: тело помнило, а я нет.