Шрифт:
— Нет, потому что ты никогда не приглашала меня к себе.
— Так если бы вы видели мою квартиру, вы бы поняли почему.
Он что-то говорил дальше, но она уже не слушала. С тех пор как Леаль впервые ступила в это здание — еще восторженной студенткой — и смены не проходило без того, чтобы она не воображала, как будет выглядеть ее имя, врезанное в латунную табличку на одной из факультетских дверей. Когда-то она мечтала быть достойной такой чести, и муки от незнания, сумеет ли она достичь таких высот учености и знаний, были ужасны — и прекрасны. Тогда она и представить себе не могла, что муки от понимания того, что она достойна, будут еще хуже.
Но она не поддастся под натиском Исли, не станет окрыляться надеждой. Он-то так хотел увидеть, как немедленно засияет ее лицо! Это укрепило бы его веру, что мир вознаграждает скромность и терпение; но это требовалось ему, не ей. Леаль скрестила руки и замолчала, вышагивая неровными, отрывистыми шагами в сторону деканского кабинета. Она не смотрела ни влево, ни вправо. Исли, после нескольких еще нескладных попыток создать легкомысленный настрой, заткнулся, а когда они подошли к лестнице, вовсе отстал. «Ну… удачи», — сказал он, помахав ей рукой. Она принялась спускаться по скрипучим, основательно износившимся ступеням.
Она слышала, как свистит ветер за стенами лестничного пролета. Леаль знала, что если прикоснется кончиками пальцев к деревянным панелям, то почувствует слабую дрожь и холод от вращения городского колеса. Сейчас она находилась под ним.
Какой-то университетский чиновник, имя которого теперь затерялось в пучинах времени, обнаружил, что ни один кабинет в здании Изящных Искусств не велик достаточно, чтобы вместить его эго. Местные постановления запрещали ему возводить какие-либо пристройки вокруг здания или над ним, посему он спустился вниз. В конце концов, на обтекаемой нижней поверхности колеса было достаточно свободной площади. Там с ним соседствовали бы лишь ребра-радиаторы да трубы для сброса стоков. Он поручил выстроить просторное восьмиугольное помещение с окнами по четырем скошенным наружу стенам, и прикрутил свой массивный железный стол в носовой части этого огромного зала. Коль скоро окна смотрели в сторону вращения городского колеса, казалось, что все в черном небе позади него стремительно рушится вниз. Или же (и, возможно, так им и задумывалось) он и его стол казались вечно вздымающимися сквозь исчерна-синий воздух, обгоняя огни, корабли и облака. И панораму этого взлета венчали оконные притолоки с резными херувимчиками.
Декан Поррил в стандарты этой комнаты никак не вписывался. Он сидел сгорбившись под этими фантастическими окнами, и единственная настольная лампа выписывала его помятые, удрученные черты на полотне темного воздуха. Окружающие его неясные фигуры херувимов извивались и выкручивались, словно пытались избежать его давящей унылости. Окна зловеще дребезжали от жестокого встречного ветра, рожденного вращением колеса. Перо Поррила неслышно царапало сопротивляющуюся бумагу какой-то не то служебной записки, не то заявки. Если не считать самого декана и лампы, просторные акры черной железной столешницы были абсолютно пусты.
Поррил увидел появившуюся Леаль и как-то уменьшился, словно изыскал способ еще сильнее вжать плечи в торс.
— Леаль, — хрипло пробормотал он. — Как любезно, что вы зашли.
Она огляделась, но в комнате больше никого не было. Плохой знак. Она придвинула один из тяжелых дубовых стульев и села напротив Поррила, настороженно ожидая, пока декан покончит с тем, что он там писал.
Наконец он отложил перо, посмотрел на нее и вздохнул.
— Леаль, с тех пор как вы присоединились к нашей маленькой команде, вы проделали выдающуюся работу.
— О, спасибо, сэр. Мне нравится мой предмет.
— Как вы знаете, в последнее время с финансами туго. Правительство без особой симпатии относится к обучению чему-либо «непрактичному».
Леаль подавила смешок при этой саркастической реплике Поррила; враждебность нынешнего режима к любого рода образованию вошла в легенду.
— Однако они продавили Закон о Возрасте, устанавливающий, что Вирга бесконечно стара, — сказала она, чтобы поддержать его и подвинуть на продолжение. — С одной стороны, они отказываются финансировать половину учебной программы, а с другой — хотят законодательно постулировать самую истину.
— Несмотря на это, — сказал Поррил, слегка выпрямляясь в своем кресле и тем самым являя определенную энергичность, — мы стойко держались, проведя замену профессорам Ардости и Гаррулу после их ухода на пенсию в прошлом году. История по-прежнему входит в учебную программу, Леаль; если принять во внимание все привходящее, я считаю это маленьким триумфом.
— Абсолютно, сэр.
— Что подводит меня к вопросу о вас. Вас раз за разом обходят стороной с назначением, для которого вы более чем квалифицированы. Мы с советом обсудили это и согласились, что это вопиющая несправедливость. Вы полностью заслуживаете должности доцента, а не просто прозябать в качестве ассистента преподавателя и инструктора на полставки. «Такая ситуация недопустима», — сказал я им. «Леаль — одна из наших лучших и талантливейших!»
— Слышать от вас такое, сэр, многое значит для меня. — Леаль позволила себе впустить надежду. Может быть, Исли действительно знал, что ее ждет, но не имел разрешения подтвердить ей это или опровергнуть.
— Вы бы начали работать, — сказал он, — когда прибывает основная масса новых студентов из внешних провинций, — как доцент, с собственным кабинетом, на постоянном контракте и все такое.
Леаль почувствовала слабость. Этот момент, подумала она, мне запомнится навсегда.