Шрифт:
— Ты наверняка хотела как лучше.
— Facilis descensus Averno [45] …
— Вергилий…
— Я причинила тебе большое зло. Прости меня, Эмиль… — Голос Хедвиг дрогнул, она заплакала.
Что на это сказать? В глубине души он простил ее давно, и слова спорхнули с языка легко, как птица со случайной ветки:
— Без твоей помощи, Хедвиг, я так бы и… мой долг покойному брату так бы и остался неоплаченным. Да. Да, я прощаю тебя.
45
«Легок спуск в Аверн», то есть в подземное царство (Вергилий, «Энеида»).
— Ты же знаешь, я любила тебя больше всех. И Сесил тоже…
Он не мог вспомнить — случалось ли когда-то, чтобы сестра его обнимала? Эмиль оцепенел. Какой-то врожденный инстинкт подсказал ему, какую позу принять, чтобы ей было удобней его обнять, как сложить руки для ответного объятия, как погладить голову, прислоненную к его шее… и внезапно Эмиля охватило такое умиротворение, какого, насколько помнил, не испытывал никогда.
12
Не так-то легко нести сразу обоих, Майю и Карла, — они оказались тяжелее, чем ей представлялось. Но странно — тяжесть не обременяла, она казалась естественной и даже приятной. Они пристроились у нее на бедрах. Месяцы жизни в лесу — талия стала тоньше, а округло-выпуклые бедра обеспечили детям удобные места. Решение нашлось простое: связала простыню петлей, скрутила жгутом и перекинула через шею. Детей усадила верхом, каждого на свой конец. Им такое решение пришлось по душе — начали смеяться от удовольствия и изгибаться, стараясь увидеть друг друга — то спереди, то со спины. И ей удобно. Неудобен только мешок — больно врезается в спину на каждом шагу.
Анна Стина вышла на опушку и огляделась. Отсюда хорошо видна крыша Обсерватории и Спельбумская мельница, вяло и беззвучно вращающая огромными крыльями. Улицы в стокгольмских пригородах в этот период года становятся почти непроходимыми. Осенние дожди превращают землю в глинистое болото, и так будет долго, пока не ударят первые морозы. Ноги, как в чулках, чуть не по колено в этой липкой, тяжелой глине.
Город подкрадывается исподволь, словно крадучись. Деревянные халупы, тут и там разбросанные на пустырях, постепенно выстраиваются в тесные ряды вдоль все более ясно заявляющих о себе сравнительно прямых улиц.
Она обогнула пологий холм, миновала пузатую тушу Обсерватории и остановилась, увидев шпиль церкви Адольфа Фредрика. Спросила дорогу у шедшей навстречу женщины с ведром в одной руке и табуреткой в другой.
Осталось совсем немного.
Фасад занимал почти весь квартал. Три этажа, не считая мансардного. Пришлось несколько раз пройти вдоль дома в поисках нужного подъезда. Спросила у водовоза — тот молча махнул рукой: следуй за мной. Она покорно пошла за его тачкой, миновала арку и вышла с другой стороны. Адрес был указан правильно, но оказалось, что Общественный детский приют занимает отдельное здание, в виде буквы «II», с трех сторон окружающее двор. А за калиткой — сад, спускающийся к свинцовой, сливающейся с серым небом воде залива, что носит то же имя: Барнхюсвикен, залив Детского приюта. У самой воды, судя по хриплым выдохам мехов и тяжело-звонким ударам молота, кузница. На веревке, натянутой между деревьями, сушатся выстиранные паруса.
— Оставить, что ли, собралась?
На крыльцо вышла тощая женщина и уткнула в бока вываренные, белесо-малиновые от стирки руки. Анна Стина сделал книксен.
— А можно я посмотрю сначала, как и что?
Женщина склонила голову на бок.
— Намекаешь, как бы им тут хуже не было? Чем с тобой? — И, не дождавшись ответа, продолжила: — Ну-ну… гляди сколько влезет. Кто осудит мамашу… погляди, погляди, как и что. Как не поглядеть… решила избавиться от дитяти, пусть хоть сердце успокоится. Как поглядишь, приходи. Эбба меня зовут, я тут экономка. Тогда и запишем, что и как…
Экономка Эбба внезапно нахмурилась.
— Так их у тебя двое, что ли?
Анна Стина кивнула — да, двое.
— Если я их оставлю… они смогут оставаться вместе?
Эбба ухмыльнулась.
— Если ты насчет этого… постараемся. Но предупреждаю: вдвоем они, скорее всего, тут и состарятся. Если, конечно, лихорадка не приберет… Ладно. У меня дел по горло.
Анна Стина опять сделала книксен, проводила взглядом экономку и стала подниматься по лестнице.
За пекарней и кухней — обеденные залы для мальчиков и девочек, дальше — учебные классы с книжными полками. Библии, катехизисы, книги псалмов в покосившихся, готовых вот-вот рухнуть кипах. Сильный запах уксуса не в состоянии заглушить ароматы, которые он призван заглушать — пахнет немытыми, потными телами, хотя в столовой пусто.
Детей не видно. В позорном углу грубо намалевана фигура осла.
Анна Стина хотел пройти дальше, но дверь оказалась запертой. Она вернулась тем же путем.
Во дворе пожилой дядька в давно отслужившем свой век парике ругался с пекарем из-за цены. Пекарь сложил руки на груди и не желал слышать никаких доводов. Мужчина в парике взял две буханки и постучал ими друг о друга — звук такой, будто в руках у него не хлеб, а два полена. Эта демонстрация не произвела никакого впечатления. Только когда покупатель помахал у него перед носом булкой, покрытой зеленой патиной плесени, пекарь дал слабину.
— Ладно… пять булок за рундстюкке. И то только потому… детей люблю — сил никаких моих нет.
Чуть подальше во внутреннем дворе Анна Стина заметила мальчика, наверняка одного из обитателей приюта. Постарше, лет десяти-двенадцати, в длинном не по росту пальтишке. Черный шарф на шее. Грязная рубаха явно мала, под ней светится посиневшая, в мурашках полоска голого тела. Босиком, несмотря на холод. Он, нелепо раскачиваясь, ритмично работал метлой. Направо-налево, направо-налево… перед ним рос ворох мокрой соломы и свиного навоза. Полуоткрытый рот, пустые, водянистые глаза, опухший язык. Внешность идиота. Мальчик постепенно приблизился к тачке с хлебом. Улучил момент, оглянулся молниеносным движением выхватил булку и спрятал под рубашкой. Глаза на секунду загорелись напряженным вниманием — не заметили ли? — и тут же опять погасли.