Шрифт:
– Кроме «Толедо» Эль Греко. Ужасно, такая прекрасная страна, и не нашлось хороших художников написать ее, – сказала Кэтрин.
– Возьмем что-нибудь после супа? – спросил Дэвид.
К ним подошел хозяин ресторанчика, грузный, с квадратным лицом, коротышка средних лет.
– Он хочет, чтобы мы взяли что-нибудь мясное.
– Hay solomillio muy bueno, [10] – настаивал хозяин.
– Нет, спасибо, – сказала Кэтрин. – Только салат.
– Ладно, хотя бы выпейте немного, – сказал хозяин и, открыв кран бочонка, стоявшего за стойкой бара, наполнил кувшин.
10
Есть очень хороший бифштекс (исп.).
– Пожалуй, мне не надо пить, – сказала Кэтрин. – Прости, я так разболталась. Извини, если наговорила глупостей. Вот так всегда.
– Ты очень интересно рассуждаешь, особенно для такого жаркого дня. Вино развязало тебе язычок?
– Но совсем не так, как после абсента, – сказала Кэтрин. – Ничего опасного. Я начала новую, добропорядочную, жизнь и теперь читаю, стараюсь познать окружающий мир и поменьше думать о себе, и я попытаюсь так держать, но вряд ли нам следует оставаться в городе в такое время года. Может быть, уедем? По дороге я видела столько прекрасного и хотела бы все нарисовать, но я не рисую и никогда не умела. А еще не знаю, столько интересного я могла бы писать, но даже письма у меня толком не получаются. До приезда в эту страну я и не думала стать художницей или начать писать. А теперь меня точно гложет что-то, и я ничего не могу поделать.
– Пейзаж есть пейзаж. И делать с ним ничего не надо. И «Прадо» есть «Прадо», – сказал Дэвид.
– Существует только то, что мы видим, – сказала она. – И я не хочу, чтобы я умерла и все исчезло.
– Ты запомнишь каждую милю нашего пути. Желтую землю, и седые горы, и гонимую ветром соломенную сечку, и длинные ряды сосен вдоль дороги. Ты запомнишь все, что видела и что чувствовала, и все это твое. Разве ты не запомнила Ле-Гро-дю-Руа или Эг-Морт и долину Камарг, которую мы исколесили на велосипедах? Все это останется.
– А что будет, когда я умру?
– Тогда не будет тебя.
– Но я не хочу умирать.
– Тогда живи, пока живется. Смотри, слушай и запоминай.
– А если не смогу запомнить?
Он говорил о смерти так, словно она ничего не меняла. Женщина выпила вино и посмотрела на толстые стены с зарешеченными окошками, выходившими на узкую улочку, где никогда не было солнца. А в открытую дверь видна была сводчатая галерея и яркий солнечный свет на стертых булыжниках площади.
– Опасно выходить за пределы своего мирка, – сказала Кэтрин. – Пожалуй, я вернусь в свой, наш мирок, который я выдумала. Я хочу сказать, мы выдумали. Я там пользовалась большим успехом. Прошло всего четыре недели. Вдруг мне опять повезет? Принесли салат, и теперь они не видели ничего, кроме зелени на темном столе да солнца на площади за сводчатой галереей.
– Тебе полегче? – спросил Дэвид.
– Да, – сказала она. – Я так много думала о себе, что снова стала несносной, как художник, у которого в голове только собственный портрет. Это было ужасно. Теперь мне лучше. Надеюсь, все будет хорошо.
Прошел сильный дождь, и жара спала. В затененной жалюзи просторной комнате отеля «Палас» было прохладно. Они вместе легли в глубокую ванну, а потом повернули кран, и стремительный поток воды со всей силой обрушился на их тела. Они растерли друг друга большими полотенцами и забрались в постель. Свежий ветер с моря проникал через ставни и ласкал их тела. Кэтрин лежала, подперев голову руками.
– А что, если мне снова превратиться в мальчика? Это не очень неприятно?
– Ты нравишься мне такая, как есть.
– Так заманчиво. Но наверное, в Испании следует быть осторожнее. Это такая строгая страна.
– Оставайся сама собой.
– А почему у тебя голос меняется, когда ты говоришь мне это? Пожалуй, я решусь.
– Нет. Не теперь.
– Спасибо и на этом. Тогда буду любить тебя как женщина, а уж потом…
– Ты – женщина. Женщина. Моя любимая девочка, Кэтрин.
– Да, я – твоя женщина, и я люблю тебя, люблю, люблю.
– Молчи.
– Не буду. Я – твоя Кэтрин, и я люблю тебя, ну пожалуйста, я люблю тебя всегда, всегда…
– Тебе незачем повторять это. Я сам вижу.
– Мне нравится говорить, и я должна и буду говорить. Я всегда была чудной и послушной девочкой и буду такой. Обязательно буду.
– Можешь не повторять.
– А я буду. Я говорю и говорила, и ты сам говорил. А теперь, пожалуйста. Ну пожалуйста.
Они лежали неподвижно, и она сказала:
– Я так люблю тебя, и ты такой замечательный муж.
– Не может быть!
– Я тебе понравилась?
– А ты как думаешь?
– Думаю, да.
– Очень.
– Раз обещала, то буду стараться. А теперь, можно, я снова стану мальчиком?
– Зачем?
– Ну чуть-чуть.
– Не понимаю.
– Все было чудесно, и мне хорошо, но ночью я хотела бы еще раз попробовать, если ты не против. Ну можно? Только если ты не против?
– Мне-то что?
– Значит, можно?
– Тебе очень хочется?