— А почему погас твой храм? — спросил я. — Как вообще такое могло случиться? Насколько я знаю, священный огонь погасить очень тяжело. Даже почти невозможно.

И вот тут с девушкой произошла странная перемена. Она открыла рот, чтобы ответить, но вдруг запнулась, и на лицо её набежала тень растерянности.

— Если честно, я почти не помню последние дни в храме, — проговорила она медленно. — Так, осколки какие-то, обрывки. Помню только, что однажды очнулась посреди главного зала, а вокруг уже никого нет, огонь не горит и тишина такая, какой там раньше никогда не было. А что было до этого, и как вообще до такого дошло, я не помню. Всё как в тумане.

Я хотел было расспросить поподробнее, потому что провал в памяти именно вокруг такого события смахивал уже не на простую забывчивость, а на что-то куда серьёзнее. Но не успел.

Снаружи, над толщей корней и земли, глухо зашуршало, а потом по лесу ровным шёпотом покатился дождь. Поначалу это был просто шум, мягкий и убаюкивающий, но длился он недолго. Где-то совсем близко небо вспороло резкой белой вспышкой, на миг пробившейся даже сюда, под землю, сквозь щели в потолке, а следом ударил гром, такой тяжёлый и раскатистый, что с корней над нашими головами посыпалась струйка сухой земли.

И в этот самый миг, едва ударил гром, Зоряна сорвалась с места.

Она метнулась через всю землянку с быстротой, которой я в ней никак не подозревал, вжалась в меня и спрятала лицо у меня на груди, вцепившись пальцами в куртку. Гром напугал её до полусмерти: она дрожала мелкой частой дрожью, точно перепуганный зверёк, и явно не отдавала себе отчёта, что вообще делает. Я машинально обхватил её за плечи, больше от неожиданности, чем осознанно.

А в следующую секунду понял, что она ледяная.

Не просто прохладная, как бывает у человека, продрогшего под осенним дождём, а ледяная насквозь, до самой сердцевины, таким мёртвым стылым холодом, какого у живого тела не бывает даже в самый лютый мороз. От неё веяло стужей, как тянет из распахнутого настежь погреба среди жаркого лета, и держать её в руках было всё равно что обнимать сугроб, который зачем-то нарядили в платье и научили дышать.

Я попробовал найти этому хоть какое-то разумное объяснение. Списал на то, о чём она и сама говорила: на долгую жизнь в одиночестве, в холодной землянке, без огня в очаге и без единой живой души рядом. Звучало так себе, но это было хоть что-то, за что цеплялась голова. Однако ощущение никуда не делось, и я постарался его запомнить, чтобы позже, на свежую голову, спокойно разобраться, что всё это значит.

— Прости, — пробормотала девушка, отстраняясь и отводя глаза. — Я ужасно боюсь грозы. Особенно молнии. Никак не могу с собой совладать.

И тут подала голос Виктория. Прозвучал он подчёркнуто любезно, вот только под этой любезностью отчётливо чувствовалась колкость.

— Надо же, — протянула она, разглядывая Зоряну с куда более пристальным интересом, чем раньше. — А кто нам тут совсем недавно заявлял, что на дух прикосновений не переносит? Выходит, ещё как переносишь. Только мужские, да?

Зоряна на эту шпильку никак не ответила, будто и не услышала вовсе. Спокойно поднялась с бревна и расправила складки на платье.

— Вам нужно отдохнуть, — сказала она, обводя нас тем же тёплым, ровным взглядом. — Я пока выйду, осмотрюсь вокруг и заодно выясню, куда подевались эти двое всадников. Лучше знать наверняка, ушли они или всё ещё рыщут поблизости. Отдыхайте, здесь вас никто не потревожит.

И прежде чем кто-то успел возразить, она скользнула к лазу и растворилась в темноте прохода так же бесшумно, как до того появилась на тропе.

Стоило ей уйти, как в землянке немедленно повисло то особое молчание, которое наступает, когда несколько человек одновременно прикусывают языки, дожидаясь, пока чужие уши отойдут подальше. Первой не выдержала, разумеется, Виктория.

— Не нравится мне она, — заявила дочь Императора, скрестив руки на груди. — Не нравится, и всё тут. Слишком правильная, слишком добрая, слишком вовремя подвернулась. Так не бывает. Да ещё и с храмом какая-то мутная история…

— Тебе вообще мало кто нравится, подруга, — флегматично заметил Сизый, который к этому времени окончательно освоился и вернул себе обычное расположение духа. — А девчонка, между прочим, ничего так. Да, со странностями, не спорю, и обманула меня нагло, было дело. Но при этом утащила нас с лошадьми с холода в тепло, ещё и напоила. По мне, так отличная хозяйка, что бы ты там себе ни напридумывала.

— Тебя бы кто спросил, — фыркнула Виктория.

Я перевёл взгляд на Миру, потому что её мнение в таких вещах стоило десятка чужих. Гепарда стояла у самого лаза, чуть склонив голову набок, и янтарные глаза её были сощурены, а хвост за спиной не находил себе места, выписывая в воздухе медленные нервные дуги.

— Что скажешь? — спросил я. — Ты у нас лучше всех чуешь, когда дело пахнет жареным.

— В том и беда, что ничего не чую, — отозвалась Мира, не оборачиваясь, и в голосе её прозвучало неприкрытое недовольство собой. — Совсем ничего, Артём. Ни угрозы, ни злого умысла, ни даже самой обычной опасности, которую я обычно ловлю задолго до того, как она себя проявит. От неё не тянет ничем дурным, понимаешь? А меня это пугает сильнее, чем если бы тянуло. Потому что не бывает так, чтобы живой человек, проведший годы один в лесу у погасшего храма, был настолько… пустым. Должно же хоть что-то чувствоваться. А там пустота.