Шрифт:
— Да, госпожа Йоппери здесь, — сказала молодая женщина на крыльце дома. — А ты, наверно, Хейкки Йоппери? Значит, мы с вами вроде как троюродные брат и сестра?..
Прелестная блондинка с очаровательной улыбкой оказалась хозяйской дочерью. Ее звали Ханной.
— Что же вы стоите? Войдите, пожалуйста!
Лейтенанту Йоппери вдруг пришло в голову, что мундир у него грязный и обтрепанный. Несколько недель он не был в бане и не менял белья. В отпуск пришлось собраться как-то наспех. Даже тело чесалось…
— Не знаю, — сказал он, — насколько это… насколько это будет удобно. Я бы, знаете ли, пока повозился со своей мелкой скотинкой… Требуется чертовски… извините… очень хорошая баня…
— Баня как раз топится и скоро будет готова. У нас идет молотьба, и людям каждый вечер надо смывать с себя пыль…
Вот что означал этот прерывистый гул, к которому лейтенант инстинктивно прислушивался, как к неприятному рокоту самолета. Тяжелая, грустноватая песня молотилки висела в осеннем воздухе…
— Заходите же! — сказала девушка. — Наверно, ваша мелкая скотинка не так уж недовольна вами, чтобы сразу разбежаться…
Лейтенант нашел свою мать в добром здравии и бодром настроении, но заметно постаревшей. Хотя она и была по-прежнему разговорчива, все же она казалась здесь чудной, притихшей и не привыкшей к этому окружению. Сын догадывался, как ей не хватает городского шума, своего обширного особняка, друзей, водопровода и уборной, ее дивана и яркого света. Здесь тоже горело электричество, но слишком уж тускло. И все-таки госпоже Йоппери не приходилось сидеть в дыму керосиновой коптилки или в полной темноте…
— Чем же ты здесь занимаешься, мама?
— Почти ничем! Летом копалась в саду, а теперь немного рукодельничаю.
Лейтенант Йоппери пришел к выводу, что мама не знает, чем бы здесь заняться. До сих пор деревенская жизнь была ей незнакома и непривычна. И, кроме того, здесь она почти совершенно чужая… Она настоящая беженка, как и тысячи других людей. Вот и ей приходится «страдать за отечество». А может быть, у человека должно быть нечто такое, что как бы скрашивает жизнь и помогает переносить страдания?
— А почему ты не поехала к Герте или Хелене? Тебе бы, наверно, было лучше со своими дочерьми, к тому же они живут в городе. Ты ведь никогда не любила деревню.
— Но я не настолько глупа, чтобы не знать, где хлеб родится, — сказала госпожа Йоппери. — Потом, города бомбят, а мне это не нравится. Это что-то кошмарное. Скажи, что там, на войне, всегда так?
— Нет, всяко бывает. Иногда просто весело, когда горят бивачные костры… Но финские города в эту войну бомбили всего несколько раз, и больше налетов не будет. Русским не до наших городов. Судя по письмам, сестры немного обижаются, что ты не приехала к ним…
— Откровенно говоря, с Хеленой я не смогла бы долго ужиться, а мужа Герты я терпеть не могу…
— Неплохо сказано! — засмеялся лейтенант.
— Вот так-то, хотя мы и считаемся единодушной нацией! У многих есть ближние, которых и видеть-то не хотелось бы…
— А как ты живешь с хозяевами этого дома?
— Хорошо. Они для меня чужие люди. И пусть они будут какими угодно, но мое дело — воспитывать их. В этом-то и заключается трудность общения с близкими: всегда хочется быть этаким наставником… Хозяева этого дома, кажется, прекрасные люди. Они вроде даже чуточку довольны тем, что в войну горожанам несладко приходится. Витрины пустые, а играми да музыкой желудки не наполнишь. Получая по карточкам паек, горожанин вспомнит про деревню да крестьянина, над которым он раньше смеялся…
— Да, приходится поразмыслить о том, у кого бы мог оказаться хлеб…
— Земля зовет к себе и нас, завзятых горожан, — вздохнула госпожа Йоппери. — Зовет, матушка, зовет… Чем это все кончится?
— Конечно, добром! Только надо набраться немного терпения…
— А не слишком ли много его у людей?!
Лейтенанта позвали в баню. Хозяева одолжили ему необходимую одежду — сам он был настолько свободен от всякого земного скарба, что если бы зимой полез на дерево, то на снегу остались бы только следы… Так он сказал своей белокурой кузине, пользуясь побасенками своего последнего связного. Его костюмы и другие вещи были во время перемирия перевезены в дом матери и теперь стали прахом.
Баня была замечательная, черная. Приятный запашок дыма и несравненная чернота стен были, по мнению лейтенанта, совершенно чудесной вещью. После бани был ужин, яства которого — свежее молоко, пахта — были такой же редкостью. Уставшего от бани и ужина солдата ждала постель, настоящая мягкая постель с простынями, о существовании которых Йоппери забыл так основательно, что даже пришел в изумление, — слишком долго ему приходилось, не раздеваясь, ложиться прямо на землю или на соломенную подстилку!