Привычка есть привычка, ее не выбросишь за окошко, а можно только вежливенько, со ступеньки на ступеньку, свести с лестницы.

Стоит дать слово, что не будешь чего-нибудь делать, как непременно этого захочется.

Ничто так не нуждается в исправлении, как чужие привычки.

Бывает, что у человека нет дурных привычек, но зато есть нечто худшее.

Одна дама таяла день ото дня и под конец дошла до такого состояния, когда ей уже не помогали никакие лекарства. Я сказал, что за неделю поставлю ее на ноги. Мои слова подбодрили ее и окрылили надеждой, и она согласилась во всем меня слушаться. Тогда я посоветовал ей на четыре дня бросить курить, сквернословить, пить и объедаться и обещал, что она тотчас выздоровеет. Не сомневаюсь, что так бы оно и было, но больная сказала, что не может бросить пить, курить и сквернословить, потому что никогда ничем таким не занималась.

Вот так штука! Она не позаботилась вовремя запастись дурными привычками, у нее их не было. Теперь, когда они могли ей пригодиться, их не оказалось. Ей не на что было опереться. Она походила на тонущее судно, не имеющее балласта, и ей нечего было выбросить за борт. Да, какие-нибудь две-три дурные мелкие привычки, наверное, спасли бы ее, но она была моральным банкротом. Обзавестись такими привычками в молодые годы ей помешали родители — невежественные люди, хоть и вращались в лучшем обществе; а теперь было уже поздно. Какая жалость, право; но чем я мог помочь? О таких вещах надо думать смолоду, иначе на старости лет вам нечем будет бороться с болезнями.

Человеческий мозг — великолепная штука. Он работает до той самой минуты, когда ты встаешь, чтобы произнести речь.

Мне обычно требуется больше трех недель, чтобы подготовить блестящую импровизированную речь.

Подлинный экспромт всегда хуже и бледнее заранее придуманного.

Лучше помалкивать и казаться дураком, чем открыть рот и окончательно развеять сомнения.

Публика вечно ожидала от Твена шуток, независимо от серьезности обстановки. Однажды он должен был выступать с приветствием на выпускном вечере в женском колледже. Он вышел на сцену и объявил, что вместо речи прочтет серьезное стихотворение — в ответ раздался хохот. Когда все успокоились, он еще раз сказал, что собирается прочитать серьезное стихотворение. Это только сильнее рассмешило девушек. С большим трудом он вновь утихомирил своих слушательниц и обратился к ним с сердечной просьбой поверить ему, что он вовсе не шутит и действительно хочет прочитать серьезное стихотворение. От хохота буквально стали рушиться стены.

Писатель покинул сцену, так и не прочитав своего стихотворения и распекая школу на чем свет стоит. А девушки решили, что это была очередная шутка великого юмориста.

Учить себя самого — благородное дело, но еще более благородное — учить других; кстати, последнее куда легче.

Очень немногие грешники были спасены после первых двадцати минут проповеди.

Недостаточную глубину своей проповеди он восполнил ее длиной.

Речь шла о преисподней и вечных муках, а число праведников, которым предназначено было спастись, пастор довел до такой ничтожной цифры, что и спасать-то их не стоило.

Однажды, слушая проповедь священника о язычниках, я через пять минут разрыдался и решил пожертвовать пятьдесят долларов.

Проповедь продолжалась еще десять минут — и я снизил свое будущее пожертвование до двадцати пяти долларов; через полчаса я срезал сумму до пяти долларов.

А после того как часовое произведение ораторского искусства подошло к концу, я во время сбора пожертвований стащил два доллара.

Конец его проповеди произвел на меня сильное впечатление, и я пожалел, что не проснулся раньше и не слышал начала.

В Хартфорде Твен нередко посещал проповеди своего друга Джозефа Твичелла. После одной из таких проповедей Твен подошел к Твичеллу и сказал:

— Джо, никогда так больше не делай. Я хожу в церковь, чтобы спокойно посидеть и вздремнуть, а сегодня я ни на минуту не сомкнул глаз. Говорю тебе: так нельзя; и чтобы больше это не повторялось.

Однажды, когда Твен особенно сильно ругался в присутствии Джозефа Твичелла, преподобный заметил, что не следовало бы так ругаться в присутствии священника.

— Ах, Джо, — ответил Марк Твен, — мы оба употребляем одни и те же слова — ты в своих проповедях, я в своих разговорах; но мы оба не придаем им решительно никакого значения.

Путешествуя, каждый из нас путем усердных наблюдений, расспросов и записей, производимых неукоснительно изо дня в день, умудряется накопить чрезвычайно разнообразный и обильный запас превратных сведений.