Шрифт:
Это продвижение ночного состава воздуха в поместительные борцовские легкие милиционера, с последующим как бы дегустационным опрокидыванием головы назад, его долгое удерживание и, наконец, внезапный сильный выдох были слышны вплоть до четвертого этажа. Так же хорошо, как слышно, было видно, что воздух, которым дышит весь двор, который считают идеальным, и потому не замечает, не очень-то понравился милиционеру, видимо, он, Гюль-Бала, все-таки предпочитал иной воздушный коктейль.
— Не мент какой-то, а прямо гладиатор на арене, — не удержалась, вскипела Нигяр-Ханум. И всем было понятно, что она это сделала не только для того, чтобы прервать тишину в пользу родного воздуха Второй параллельной, но и для того, чтобы сказать себе самой, что с участковым все давно покончено.
— Ну вот, — Мехти вытащил из-за уха сигарету и подождал, пока его младший брат услужливо чиркнет зажигалкой, — а я-то думал, он заставит нас из моря воду пить вместе с осетрами.
— Если слишком не залупаться, с ним жить можно, — выдал заключение брат старосты двора.
— Возьмите, — вымолвил тихо Республиканец, — она же из вашей квартиры. И потом, все равно я завтра уезжаю, вернее, сегодня, да и милиционеру с собакой лучше, чем без нее. — Мальчик двумя пальцами взял Джулю за стальной ошейник, потянул, передал Гюль-Бале.
— Почему ты Республиканец?
— Я не знаю. — И соединил что-то разомкнутое, что оставалось невидимым даже в свете прожектора. — Это, наверное, из-за слона…
— Слоны, собаки… У вас тут прямо зоопарк. Обращайся, если вдруг буду нужен. — Гюль-Бала задумался, снял со своей руки щегольские часы с проклюнувшимся новым днем, чем-то похожим на старый, а чем-то уже нет. — Возьми, возьми…
— Зачем? — не собираясь присваивать себе чужое время, удивился мальчик.
Майор хотел сказать ему — «Ай язых, мало говори да, бери, раз дают», но что-то останавливало его от привычной резкости: какой-то не такой он был, не как все, этот их Республиканец, даже не знаешь, как с ним быть, как ответить ему.
— Это тебе от меня.
Милицейские часы с хрустальным стеклом, фарфоровым циферблатом и литым браслетом холодно и тяжело легли в руку заезжего отрока, легли, как ложится любая случайно обретенная дорогая вещь, от которой одна нажива — безостановочный вихрь судьбы.
— Сколько время? — неожиданно выстрелил Гюль-Бала.
Растерянность Республиканца Гюль-Бала объяснил себе тем, что задал ему вопрос, на который не так-то просто ответить в тринадцатилетнем возрасте. Но еще ему показалось, что и на него самого тоже легла часть этой задачи, для решения которой потребуется немало времени и сил.
— Половина от чего-то там, — нашелся Республиканец.
— Хорошо, что ты не помешал собаке выбрать хозяина. — Гюль-Бала нежно погладил бархатное доберманово ухо.
И словно с другого берега донеслись до собаки уличный шум, суета и грохот. С грустью, написанной на ее морде, она вспомнила, как подъехала кооперативная хлебовозка, как выпрыгнули из ее кабины водитель машины и молоденький милиционер, сержант с тоненькими усиками. Они помогли взобраться в короб грузовичка старухе, матери портного, его жене… А потом хозяин взял ее на руки и закинул в темноту, которая вытекала из крошечного оконца всю дорогу и никак не могла вытечь. В коробе старуха тихо плакала, а хозяин успокаивал ее, говорил, что швейная машинка, которую они взяли с собой, прокормит их в любом месте, самое главное — добраться «без приключений» до Морвокзала. Старуха боялась, что их могут остановить по дороге и потому на всякий случай крепко сжимала утюг… Но хозяин отвечал, что один из этих двух — зять Гюль-Балы, потому они обязательно проскочат. А она отвечала: «Ты болен, мой мальчик, тебя лечить надо, разве ты не знаешь, что Народный Фронт повсюду». Собака думала, что он, ее хозяин, обычный человек, правда, совсем не мальчик, и от чего его надо лечить, она не знала. И от того у собаки на виске встала дыбом шерсть, а потом ее стошнило, но никто этого не заметил. На Морвокзале толпы народа жали их к парому. Было не пробиться. Хозяин все кричал: «Машинку швейную не забудьте! Помогите донести». Один раз молоденький милиционер, зять того самого участкового, которого все так ждали и не дождались, стрелял в воздух из старого револьвера, кричал разъяренной толпе, что голову прострелит каждому, кто только попробует сунуться к ним. Джуля, практически предоставленная сама себе, проходила несколько стадий собачьего взросления, одна из которых вывела ее на ту степень отчаяния, которая и помогла ей дожить до сего дня. На этой стадии собака уже не помнила, как ее хозяин договорился с зятем участкового, что тот довезет ее назад до дома и попробует определить к кому-нибудь из соседей. Зато она хорошо помнила тот момент, когда хлебовозка подъехала к дому и какие-то люди начали густо стрелять в машину из-за угла дома, как милиционер сбросил ее с коленей, распахнул дверь и начал стрелять в ответ. Что оставалось ей, собаке, как не бежать. Правда, за ней гнался вот этот самый Республиканец, которому другие мальчишки кричали: «Ложись!..», а бабушка: «Сева, немедленно домой!»
Мальчик перешагнул через круг прожектора. Пошел к себе.
Собака и милиционер смотрели друг на друга, и не было между ними той известной многим дистанции, какая возникает при первой встрече нового хозяина и собаки.
Собака хотела слушать, новый хозяин хотел говорить, но не знал, что именно.
— Пошли, армянская Баскервили, не бастурму же из тебя делать, — майор повелительно потянул Джулю за ошейник. — И как ты только от Морвокзала сама дорогу нашла? — удивился бровями.
Джуля стояла в нерешимости, смотрела рассеянно выпуклыми карими глазами и только внюхивалась в мента сосредоточенно.
— Сомневаюсь я, что его жена собаку Каро в дом пустит, — подвела эту сцену под нож абортмахерша Джейран.
— Лучше собаку, чем беду, — превзошел самого себя кёмюрмейданский рэкетир и добавил: — Ай, Аллах, почему ты не позволил мне из его зятя дуршлаг сделать?! Почему не дал его кровью асфальт окропить?! Почему я промахнулся тогда?!
— Гюль-Бала, теперь ты за нее в ответе, — подбодрил майора старик-футболист, глядя на происходящее взглядом Марка Аврелия, как если бы тот стоял с футбольным кубком в руках под прожектором, доставшимся его империи от Семки.
— Я тут за всех в ответе, — сказал Гюль-Бала, прекрасно осознавая, под каким мощным увеличительным стеклом он у всего двора.
Окна и люди в окнах сказали друг другу кавказское «короче говоря…», что означало вовсе не конец, а некое промежуточное состояние, которое с некоторой натяжкой можно было бы определить как телесериальное «продолжение следует», и только один Гюль-Бала, обменявший русский патрон и японские часы на армянскую собаку, не мог уснуть до самого утра, пока не связал пробившийся сквозь занавеси свет со всем тем, что было у него в этом дворе в прошлом, и только после этого приблизился он к рокоту моря, к тому полупригородному, полудеревенскому уединенному бытию, которое немедленно склонило его ко сну.