Глухов Андрей
Шрифт:
— Зашитый, али вера не позволяет?
— Да нет, просто не сообразил, — повинился Марков.
— Ну, а деньги-то у тебя хоть есть? А то давай, я сбегаю. Правда, с наценкой в такую рань. А то принесу.
Глеб дал деньги и сел на диван. Через минуту он уже спал мертвецким сном.
Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул старик.
— Вот и хорошо, вот и славно, — промурлыкал он, свинчивая пробку.
Глеб пробудился от жёсткой и энергичной тряски. С трудом разлепив глаза, он увидел склонившееся над ним худое женское лицо с тяжёлым носом, явными чёрными усиками и папиросой, торчавшей из угла большого рта.
— Автор, — то ли утвердительно, то ли вопросительно произнесла она хриплым прокуренным голосом.
Глеб сел и утвердительно кивнул.
— Бланк, — произнесла она и протянула руку.
Ещё плохо со сна соображая, Глеб открыл кейс, достал письмо и вложил его в протянутую ладонь.
— Глупая шутка, — прошипела дама и густо покраснела от злости.
— Простите ради Бога, — залепетал Марков и тоже покраснел, — я со сна не врубился, не понял, то есть, извините…
— Пойдёмте, все уже собрались, — зло рявкнула мадам Бланк, — Что же это вы со сторожем так набрались, что он едва сумел нам дверь открыть, а вас полчаса будить пришлось? — мстительно поинтересовалась она.
Он начал было объяснять, но мадам, не слушая, полетела вперёд, виляя на удивление тяжёлым задом, и скрылась в комнате. Глеб зашёл следом, расстроенный и переполненный незаслуженной обидой.
Комната неприятно поразила его своей неуютностью, почти полным отсутствием мебели, тусклым освещением и стойким запахом смеси табака и перегара. Место за небольшим столиком слева от двери заняла мадам Бланк, вдоль стен на старых разномастных стульях сидели странные пожилые люди с нездоровыми, зеленоватыми, порой испитыми лицами. На вошедшего никто не обратил внимания. Глеб поздоровался, но ему не ответили, и он растерянно толкался у двери, не зная, куда сесть. У столика стоял свободный стул, и он присел рядом с усатой дамой.
— Это место главного режиссёра, — протрубила на всю комнату мадам, — займите другой стул.
Глеб встал и зло бросил:
— А вы не слишком гостеприимны.
Мадам равнодушно пожала плечами и уткнулась в какие-то бумаги.
— Идите сюда, — раздался довольно приятный баритон, — здесь стул целый.
Глеб сел и осмотрелся. У соседа, помимо баритона, были ещё и седеющая шевелюра, и правильные черты лица, и барские манеры бывшего героя-любовника, а ныне спившегося бонвивана. Остальная труппа являла собой довольно жалкое зрелище — несколько измождённых старух, пяток бальзаковских дамочек, беременная девица лет тридцати и группка невзрачных мужичков с явными следами вчерашней пьянки.
— Кому же здесь мою пьесу играть? — с тоской подумал Глеб.
Дверь распахнулась, и вбежал ещё один похмельный мужичок с сильно косящими глазами.
— Автор? — проскрипел он. Мадам кивнула. Мужичок плюхнулся на стул.
— Начали, — снова проскрипел он и закрыл глаза.
Мадам равнодушно кивнула Маркову.
Глеб встал, скороговоркой перечислил действующих лиц и их краткие характеристики, прочитал описание мизансцены и перешёл к диалогу. Первые две страницы он был зажат, потом раскрепостился и следующие три прочитал так, как читал дома своему зеркальному зрителю. После особенно удачной фразы он гордо глянул на режиссёра, встретился с его косящим взглядом и… замолк. Главный осмотрел его с ног до головы и повернулся к мадам:
— Это что за херню нам тут втюхивает этот клоун?
— Сама не пойму, — равнодушно пробасила Бланк, — сейчас узнаем. Господин Маркин, вас пригласили читать пьесу…, — она порылась в своих листках, — вот, «Страстный поцелуй», а вы что изображаете?
— Я не Маркин, я — Марков, — дрожащим голосом произнёс Глеб, — и пьеса у меня не «Страстный поцелуй», а «Страстная неделя».
— И как же вы сюда попали? — проскрипел режиссёр, глядя на мадам Бланк.
— Меня пригласили, вот, и письмо прислали, — чуть не плача прошептал Глеб.
— Дура безмозглая, ничего доверить нельзя, — спокойно проскрипел главный и вышел, хлопнув дверью.
— Ну, перепутала, и что? — равнодушно бурчала мадам, закуривая папиросу и собирая бумаги, — Тут сам чёрт запутается: Марков, Маркин, страстная неделя, страстный поцелуй… Да и какая в задницу разница — что то говно, что это.
Она ушла спокойная и сохранившая достоинство, а Марков рухнул на её ещё горячий стул, уронил голову на нечистый стол и прикрылся папкой с пьесой. Ему отчаянно захотелось спрятаться под одеяло, уснуть, проснуться и посмеяться над дурацким сном, как было в детстве, когда однажды ему приснилось, что он разбил соседское окно. Сон был настолько ярок, что, даже проснувшись, он ждал порки. Как же он тогда был счастлив!
Сейчас всё было реальностью: и унижение, которому его подвергли так, походя, без извинений и чувства внутреннего неудобства, и жуткое разочарование, и крушение надежд, и невыносимая обида, от которой некуда было деться и много-много всего, что и сформулировать невозможно.
— Что же вы за люди… Что же вы за люди… — шептал он, спрятавшись под папкой.
— Как я понимаю, на сегодня всё, — прошелестел старческий голос, дверь хлопнула, и возникло всеобщее оживление.
— Ну, раз прима отвалила, то и я пойду. Мне ещё сегодня в консультацию надо.