Кровать огромная и мягкая, и я мгновенно засыпаю.

Когда я просыпаюсь, мне нужно в туалет. Чтобы окончательно не стряхнуть сон, я не включаю свет. В темноте едва различим силуэт унитаза. Я начинаю садиться и вдруг едва не заваливаюсь назад, пока наконец мягкое место благополучно не приземляется на пластиковый ободок. Я и забыл, что в США унитазы устанавливают ниже, чем в Норвегии. И в тот же миг вспоминаю, как ребенком решил отчего-то, будто в Америке куда больше любят детей. Это впечатление подкрепляли и десятки телеканалов с мультиками и детскими сериалами, и бесконечные ряды сладостей в «Саутдейле», и парк аттракционов «Вэллифэйр», где дядя всякий раз припасал для нас что-нибудь новенькое к летним каникулам. Мне казалось, что это удивительно детская страна. Короче говоря, я обожал Америку. И пусть со временем я понял, что она далеко не идеальна, я также осознал, что буду любить ее всю оставшуюся жизнь.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, на улице еще темно. Я встаю, звоню таксисту и прошу встретить меня на углу Николлет-авеню и Южной 10-й улицы, после чего выхожу из отеля. Над городом-близнецом Сент-Пол на другом берегу Миссисипи уже занимается рассвет. На тротуаре я прохожу мимо бездомного — он спит, прижавшись всем телом к фасаду небоскреба с логотипом одного из крупнейших банков США, словно надеется найти там хоть каплю тепла. На Николлет припаркована полицейская машина, но стекла тонированные, и не разобрать, есть ли кто внутри. Минут через пятнадцать у тротуара останавливается мое такси. Я сажусь на заднее сиденье.

— Сначала поедем в Джордан.

Водитель смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— В город?

— Нет. В район.

Я вижу, что он колеблется.

— Что-то не так?

— Нет, сэр. Но если вы хотите раздобыть дурь, вам лучше поискать другую машину.

— Нет, дело не в этом. Я хочу посмотреть на кварталы социального жилья.

— В Джордане? Их больше нет, сэр.

— Разве?

— Последний такой комплекс снесли лет пять-шесть назад.

— Значит, едем туда, где они стояли.

Мы скользим по все еще спящему городу. Чтобы понять, через какой район ты едешь — богатый или бедный, нужно присматриваться к деталям: подстрижены ли лужайки перед маленькими домиками, валяется ли вокруг мусор, какие марки машин припаркованы у обочины.

Мы проезжаем мимо круглосуточной заправки «Виннер Газ». Четверо чернокожих парней провожают нас взглядами.

— Это там теперь берут дурь? — спрашиваю я.

Водитель ничего не отвечает. Через несколько кварталов он останавливается.

— Приехали, — говорит он. — Вот здесь они и стояли. Последние многоэтажки в Джордане.

Я вижу знак: «ДАЛЬШЕ ЭТОЙ ОТМЕТКИ ВХОД С ОРУЖИЕМ ЗАПРЕЩЕН», а за ним — невысокое, довольно новое здание. Это начальная школа. В полумраке по лужайкам испуганными, резкими рывками носятся две белки, а их большие пушистые хвосты тянутся следом с какой-то странной мягкостью.

И какова цель вашего визита, господин Хольгер Руди?

Цель — попытаться залезть в голову убийцы. Пройти по следам того времени — 2016 года. Это для книги. Я уже начал над ней работать. Рабочее название — «Миннеаполисский мститель». Думаю, у издателей будет свое мнение на этот счет, хотя они, возможно, не сразу поймут, как именно ее продвигать. True crime — сейчас самый ходовой жанр на книжном рынке. [3] Люди просто не могут насытиться историями о кровавых и желательно зрелищных убийствах. Тут вам и атмосфера тайны, и неожиданные повороты сюжета, и злодеи с героями по обе стороны закона, и, если повезет, неоднозначная развязка, оставляющая простор для разнообразных теорий заговора. В моей книге будет все из этого списка, кроме последнего. Все ответы уже известны, в виновности сомнений нет. Остается лишь попытаться понять, как и почему всё произошло именно так. А для этого мне нужно проникнуть в голову не только убийцы, но и всех участников этой истории. Использовать все, что мне уже известно, добавить немного собственного воображения и взглянуть на мир, на места событий и на все случившееся их глазами. Отыскать человеческое среди бесчеловечного. Заставить читателя — и самого себя — задаться вопросом: а мог бы на его месте оказаться я?

На эти полевые исследования я отвел себе восемь дней, так что времени у меня в обрез. Пора приступать. А это значит, что начать нужно с человека, который стоял там же, где сейчас стою я, тоже на рассвете, тем самым утром шесть лет назад.

Я закрываю глаза и вижу, как из земли вырастают высотки, закрывая собой небо. Вон там, на шестом этаже, открыто окно. Я взлетаю туда. Прямо сейчас я — это он. Я смотрю наружу. Мне видно все вокруг. Высота дает обзор.

Перекрестие, октябрь 2016 года

Высота давала перспективу. Какое-то время я мог оставаться бесстрастным наблюдателем — или хотя бы притворяться им. Выносить то, что мне казалось объективным суждением об обществе, людях и их жизни там, внизу. С семи часов утра я сидел у этого окна на шестом этаже, глядя на копошащийся муравейник. На людей, выходящих из подъездов в квартале социального жилья Джордана. Был вторник. Одиннадцать минут девятого. Я видел машины, отъезжающие от обочин и с парковок за высотками. Белый дым из выхлопных труб. Желтые школьные автобусы, забирающие детей, — с решетками на окнах, похожие на передвижные тюрьмы, своего рода прелюдия к той жизни, которая ждала их впереди. Другие автобусы развозили людей на работу. Кого-то на заводы, большинство же — в сферу обслуживания, на самый низкий уровень. Но здесь, в кварталах социального жилья, хватало и тех, кому не нужно было ни в школу, ни на работу, и многие из них все еще валялись в постели. Кто-то лежал, уставившись в потолок, растеряв последние остатки надежды, которая появилась восемь лет назад с приходом первого чернокожего президента страны — того самого, который через три месяца покинет Белый дом, погрузив свои пожитки в фургон для переезда. Вот они и лежали там, пытаясь найти ответ на вопрос, который никогда не исчезал по-настоящему: «Зачем? Зачем вообще вставать?»

Один из тех, кто нашел причину, как раз показался в дверях. Интересной особенностью домов в Джордане было то, что входные двери открывались внутрь, а не наружу. Люди поговаривали, будто так их сложнее взломать, поскольку дверная щель защищена косяком, а в Джордане у тебя куда больше риска погибнуть при взломе, чем сгореть заживо при пожаре в собственной квартире, хотя по статистике поджоги здесь случались чаще, чем где-либо еще в Миннеаполисе.

Тринадцать минут девятого. Бледное осеннее солнце с трудом пробивалось сквозь утреннюю дымку. Я прильнул к прицелу и отрегулировал перекрестие, пока оно не сфокусировалось на двери третьего корпуса. Вчера он вышел из этой двери ровно в 08:16. Вчера был понедельник, сегодня — вторник; люди — рабы привычек, и не было причин полагать, что сегодня он не отправится на работу примерно в то же время. И все же я сидел здесь с семи утра. В конце концов, он работал на себя, так что по понедельникам, возможно, позволял себе поспать подольше, а во все остальные будние дни уходил из дома раньше.