Сердце бешено заколотилось.

— Я не позволял...

— Арин, — негромко перебил Равейн. Слишком мягко. — Какое мое первое правило?

На Арина навалилась слишком знакомая тяжесть. Он попытался сделать вдох.

— Я не лгу, мой повелитель.

— Последний шанс, — Равейн повернулся, отошел от окна и навис над постелью. Страх перехватил горло Арина; медленное удушье казалось стократ хуже под этим пронизывающим, всезнающим взглядом отца. Бусины глаз каменного ворона, казалось, вонзились прямо в него. — Почему ты позволил ему ранить себя?

Смирение окутало Арина, словно саван. Наказание неизбежно. Единственное, на что он мог повлиять, — это его суровость. Если сказать правду, его ждут месяцы изнурительных тренировок и конфискация книг и карт.

Но ложь обречет его на заключение в Капсулу.

— Я хотел узнать, каково это, — признался Арин. Он вцепился пальцами в одеяло, стараясь не обращать внимания на потянувшую рану руку. — Какая она — эта боль.

— На тренировках тебя не раз ранили ножами.

— Но никогда не вонзали их в полную силу, — Арин сглотнул. — Я хотел проверить, смогу ли я выжить.

Усыпанная перстнями ладонь легла на горло Арина. Палец отца коснулся пульса. Тот бился лихорадочно часто, выдавая своего хозяина.

— Думаешь, если ты встанешь на пути того, чего боишься, и позволишь этому причинить тебе боль, то станешь сильнее? Что лучше узнаешь свои пределы? — Рука Равейна переместилась на плечо Арина.

И без колебаний он вдавил большой палец прямо в повязку.

Боль обожгла изнутри, Арин едва успел сдержать крик, стиснув зубы. Нельзя будить мать. Равейн не терпел ее вмешательства, когда преподавал Наследнику урок, а Арин ненавидел, когда ее наказывали из-за него.

— Тех, кто выживает дольше всех, никогда не подставляются под удар. Они видят угрозу и отступают в сторону.

Из-под повязки проступила кровь. Отец надавил сильнее. Арин почувствовал во рту соленый вкус — он прокусил собственный язык.

— Ты мой единственный Наследник. Ты унаследуешь мое королевство, мой трон и моих врагов. Как я могу доверять тебе, если ты не умеешь обуздывать порывы и подавлять это чертово любопытство? Как, Арин?

Перед глазами поплыли черные круги, и только тогда Равейн убрал руку. Он вытер большой палец о свою одежду.

— Твои занятия возобновляются на рассвете.

Мать проснулась два часа спустя и принялась спорить со слугами, которые пришли одеть Арина к тренировке.

— Разве вы не видите, он ранен? Ему нельзя сегодня тренироваться. Он же совсем ребенок! Пожалуйста, ему больно!

Слуги молча протискивались мимо нее и занимались своим делом, не обращая внимания на ее попытки помешать им.

А Арин, всё еще чувствовавший отчетливый отпечаток отцовского пальца на ране, внезапно ощутил отвращение к ее слезам.

«Она сама подставляется под удар», — подумал он, холодно и без капли эмоций. —«Она слишком сильно меня любит. Она увидит угрозу и замрет на месте, если это позволит мне прожить хотя бы на минуту дольше».

Арин прижал ладонь к повязке и надавил.

Боль нарастала, становилась сильнее, невыносимее.

Он свыкнется с этой болью. Он научится думать сквозь нее.

И больше никогда в жизни он не замрет на месте перед лицом опасности.

Дождь барабанил по окнам, скрывая спящий Низал от внимательного взгляда Наследника.

Грозовой вечер нес в себе все признаки ночей, которые мать Арина называла «Осадой Авалинов». Ветер крепчал, и его заунывный вой проникал сквозь каменные стены. Принцу почти слышался призрачный вздох матери, стук ее тонких пальцев по дрожащему стеклу.

«Сон — это пространство между жизнью и смертью. Пространство, где может случиться что угодно, — говаривала она тем отрешенным тоном, которого Арин со временем стал бояться. — Авалины веками обитают в своих грезах. Посмотри на небо, Арин, и скажи, что не видишь их в облаках».

В последние несколько лет жизни она повадилась нести подобную чепуху при посторонних. Укоренившиеся суеверия были реликтом, который она привезла из родной деревни в Назифе, а отец ненавидел любые напоминания о безродном происхождении Исры.

Вспышка молнии окрасила Арина в синеватые тона. Если Авалины и правда спали там, в своих вечных гробницах, то их сон состоял из одних кошмаров.

Раздался стук в дверь. Арин провел ладонью по жилету, прогоняя призрак матери. Его ждали дела с живыми.