Шрифт:
— Ну, с тобой всё понятно, — сказала старуха. — Если задача не решается мечом, значит, нужен меч побольше. А если после этого задач стало две — руби быстрее.
Воин сурово молчал.
— Постой пока. Мир ещё не настолько провинился.
Она вернула его на полку. Фигурка едва заметно качнулась, будто собиралась оспорить решение, но передумала. Возможно, меч всё же был недостаточно велик.
Следующим старуха взяла рыцаря.
Серебряные доспехи сияли, шлем украшал белый плюмаж, на щите красовалось золотое солнце. Рыцарь преклонил одно колено — но так, чтобы любой наблюдатель успел оценить благородство позы.
Старуха постучала ногтем по нагруднику.
— Железа на троих. Блеска на десятерых. А храбрости…
Она перевернула фигурку, заглянула под плащ и хмыкнула.
— Как всегда, положить забыли. Зато за такой бронёй удобно прятать и страх, и отсутствие собственных мыслей.
Рыцарь продолжал благородно стоять на колене.
— Поблести пока на полке.
Рядом ждал бард — стройный, кудрявый, в коротком плаще и сапогах с пряжками. В одной руке он держал лютню, другую прижимал к груди, а рот фигурки был приоткрыт, будто она вот-вот возьмёт особенно проникновенную ноту.
Старуха поднесла барда к уху.
Из крошечной лютни донёсся жалобный звон.
— Тихо ты. Я ещё прошлую балладу забыть пытаюсь.
Она прищурилась.
— Этот воспоёт победу ещё до начала сражения, спрячется за обозом, а после первым объяснит, почему проиграли остальные. И непременно сочинит три куплета о собственной скромности.
Бард улыбался.
— Береги голос. Вдруг когда-нибудь пригодится.
Она поставила его рядом с рыцарем. Тот словно отодвинулся.
Инквизитор был закован в чёрную броню. Узкое лицо скрывал капюшон, на поясе висели книга, цепь и несколько инструментов, о назначении которых лучше было не спрашивать. Даже в виде фигурки он умудрялся смотреть на хозяйку шкафа с подозрением.
— Ну что? — спросила старуха. — Уже нашёл ересь?
Глазки инквизитора блеснули.
— Конечно нашёл. В собственном отражении. Но виновато, разумеется, зеркало.
На печи разом проснулись все кошки. Одна зашипела.
— Вот видишь, даже животные против. А они обычно только за еду и конец света переживают. Посиди смирно. Это тоже испытание.
Инквизитор вернулся на полку лицом к стене.
Чуть дальше стоял учёный. Длинная мантия была испещрена формулами и звёздными знаками, под мышкой он держал книгу толщиной с кирпич, в свободной руке — прибор с множеством стрелок. Очки на тонком носу придавали ему вид существа, заранее разочарованного чужой необразованностью.
Старуха рассматривала его дольше остальных.
— Умён, — признала она. — Всё измерит. Всё запишет. Подробно объяснит устройство ловушки.
Она покачала фигурку над котлом.
— Сразу после того, как в неё попадёт.
Стрелка на приборе испуганно дёрнулась.
— Теорию повтори. До практики ты пока не дорос.
Учёный занял прежнее место. Его книга сама собой раскрылась, зашелестела страницами и захлопнулась, не найдя подходящего возражения.
Старуха упёрла руки в бока.
На полке оставалась последняя фигурка.
Варвар стоял чуть в стороне, будто его по ошибке поставили не в тот шкаф. Грубее остальных, без тонкой резьбы и полировки — ни доспехов, ни плаща, ни сумки с припасами. Только набедренная повязка, топор в руке и мускулы, которых хватило бы на двух рыцарей вместе с их лошадьми. Лицо искажала гримаса ярости. Казалось, ещё немного — и он сам спрыгнет с полки, чтобы выяснить, почему его заставляют ждать.
Старуха взяла фигурку двумя пальцами.
— А ты у нас что такое?
Варвар оскалился.
— Ни хитрости. Ни учёности. Ни благородных манер. Наверняка считаешь до трёх, а потом сразу бьёшь, чтобы не позориться дальше.
Она повернула его боком, осмотрела топор и неодобрительно цокнула языком.
— Доспехов нет. Припасов нет. Плана, конечно, тоже нет. Голая злость и желание жить.
Золотое варево в котле вздрогнуло. Воронка стала глубже. В её центре открылась темнота — не чёрная, а прозрачная, будто провал между звёздами.
Старуха перестала улыбаться.
— Зато упрямства на пятерых, — тихо сказала она. — Такой не станет искать дверь. Такой проломит стену лбом. И ведь проломит, зараза.
Пламя под котлом вспыхнуло синим.
Старуха снова хихикнула — но на этот раз в смехе не осталось ни старческой слабости, ни добродушия. По стенам пробежали тени, руны на котле замерли, кошки одна за другой исчезли с печи.
— Иногда именно это и требуется.
Она поднесла фигурку к глазам. Янтарные зрачки на мгновение отразили не вырезанное из дерева лицо, а другое — молодое, живое, ещё ничего не знающее.