Private-Bookers
Настоящие тигры
вернуться

Геррон Мик

Шрифт:

На мгновение они застыли почти в объятии: Бэтмен — прямая, несгибаемая фигура, Человек-паук — болтается у него в руках. Словно позируют для обложки комикса.

— Ради бога, — прошептал Человек-паук.

Бэтмен разжал пальцы.

Полотняный рулон упал на дорогу раньше Пола Лоуэлла. Впрочем, к тому моменту это был уже не рулон: развернувшись на асфальте, он превратился в дорожку, похожую скорее на ковровую, чем на задуманный транспарант. Боевое требование, выведенное от руки буквами в добрый фут высотой, — «ОТЦАМ — СПРАВЕДЛИВОЕ ОТНОШЕНИЕ!» — расплывалось от влаги, впитывавшейся в ткань с мокрой дороги вместе с некоторым количеством крови Лоуэлла. Но картинка всё равно получилась на редкость пригодная для новостей и до конца дня не раз появится в эфире.

Только Пол Лоуэлл ни одного из этих выпусков уже не увидит.

А Бэтмена к тому времени и след простыл.

Часть первая. Ложные друзья

В адски жаркую ночь в Финсбери открывается дверь, и во двор выходит женщина. Не на улицу, разумеется: это Слау-башня, а её парадная дверь, как известно, не открывается и не закрывается никогда. Женщина оказывается в заднем дворе, куда почти не заглядывает солнце, отчего стены покрылись пушистой плесенью. Здесь пахнет запустением; если постараться, в этом запахе можно различить жир и остатки еды из заведения навынос, старые окурки, давно высохшие лужи и нечто, поднимающееся из булькающего в углу стока, куда лучше бы не совать нос. Ещё не стемнело — только наступили фиолетовые сумерки, — но во дворе уже сгустились ночные тени. Женщина не задерживается. Смотреть здесь не на что.

А представим, что кто-то наблюдает за ней. Что лёгкое дуновение, которое касается её, пока она закрывает дверь, — вовсе не долгожданный ветерок, от которого август, похоже, начисто отрёкся, а неприкаянный дух, ищущий пристанища. Тогда за мгновение до того, как дверь захлопнется, у него появляется шанс. Он проскальзывает внутрь со скоростью солнечного луча, а поскольку духи, особенно неприкаянные, не склонны мешкать, всё дальнейшее занимает не больше времени, чем требуется летучей мыши, чтобы моргнуть: молниеносный осмотр этого полузабытого, всеми игнорируемого придатка разведслужбы — «административной ямы забвения», как однажды его окрестили.

Другого пути нет, и наш дух устремляется вверх по лестнице, по дороге замечая узоры на стенах: неровную бурую кайму, похожую на очертания ещё не нанесённого на карту материка и отмечающую высоту подъёма сырости; извилистую загогулину, в которой при скудном освещении можно принять языки пламени. Фантазия, конечно, но жара и царящая в доме удушливая атмосфера невольно поддерживают это впечатление. Словно кто-то — или что-то — оказывает зловещее влияние на тех, кто находится в его власти.

На первой площадке — две двери. Выбрав одну наугад, дух оказывается в неряшливом, обшарпанном кабинете. Два стола, два компьютера; лампочки ждущих мониторов негромко перемигиваются в темноте. Разлитое здесь так долго не вытирали, что лужицы успели стать пятнами, а пятна, которые так долго не замечали, вошли в интерьер. Всё либо жёлтое, либо серое; всё либо сломано, либо кое-как починено. На крышке принтера, втиснутого в слишком узкую нишу, зияет ломаная трещина. Бумажный фонарик, заменяющий плафон одной из потолочных ламп, порван и висит набок; на второй лампе плафона нет вовсе. У грязной кружки на одном столе отломана ручка. Грязный стакан на другом — со сколом. По краю тянется жирный след от губ: поцелуй готки, оставивший вместо нежности презрительную усмешку.

Нет, неприкаянному духу здесь не место. Наш беззвучно фыркает, исчезает, появляется в соседнем кабинете, затем в двух кабинетах этажом выше и наконец на площадке самого верхнего этажа, стремясь охватить взглядом всё здание. И увиденное ему решительно не нравится. Эти на вид пустые помещения на самом деле кишат жизнью: в них пенится раздражение, бурлит желчь, клокочет мука принудительного безделья. Только один кабинет — тот, где стоит самая дорогая компьютерная техника, — кажется почти не тронутым пыткой нескончаемой скукой. И лишь в другом — меньшем из двух на верхнем этаже — заметны признаки толковой, добросовестной работы. Во всех остальных непрерывно перемалывают бессмысленные задания: занятие для праздных рук сводится, по-видимому, к переработке бесконечных массивов сведений, сырых данных, почти неотличимых от рассыпанных в беспорядке букв, приправленных случайными числами. Будто канцелярскую работу какого-нибудь демона-летописца передали из преисподней сюда и превратили в будничную повинность, которую обитатели обязаны исполнять без конца и края. Иначе их сошлют во тьму ещё более глухую. Делай — проклят, не делай — тоже проклят. Таблички «Оставь надежду, всяк сюда входящий» на дверях нет лишь потому, что любой офисный служащий знает: убивает вовсе не надежда.

Убивает знание о том, что надежда убивает.

...Эти помещения, сказали мы. Но одно осталось непосещённым: более просторный кабинет на верхнем этаже. Он погружён во мрак, однако вовсе не пуст. Если бы у нашего духа имелись уши, ему не пришлось бы прикладывать их к двери: звук, доносящийся изнутри, нисколько не стесняется. Он громкий, низкий и вполне мог бы принадлежать какому-нибудь скотному двору. Дух слегка вздрагивает, почти безупречно изображая человеческий испуг, и ещё прежде, чем затихает этот звук — не то храп, не то отрыжка, не то рычание, — спускается обратно по Слау-башне: мимо безотрадных кабинетов второго и первого этажей, по последнему лестничному пролёту, составляющему весь первый уровень здания, втиснутого между китайским рестораном и газетной лавкой, торгующей всем на свете. Он выскальзывает в затхлый безветренный двор, как раз когда время вновь вступает в свои права и стирает неприкаянного гостя, словно дворник смахивает со стекла автомобиля насекомое. Исчезновение сопровождается тихим хлопком — таким скромным и учтивым, что женщина его не замечает. Она лишь дёргает ручку двери, проверяя, закрыта ли та, хотя смутно уверена, что уже это делала; после чего с той же деловитостью, что отличает её работу в кабинете на верхнем этаже, выходит со двора в переулок, огибает угол и оказывается на Олдерсгейт-стрит. Повернув налево, она не успевает пройти и пяти ярдов, когда её заставляет вздрогнуть звук. Не хлопок, не взрыв и даже не оглушительная отрыжка из тех, на которых специализируется Джексон Лэм. Просто её собственное имя, произнесённое голосом из другой жизни: «Кэт...»

— ...рин?

Кто здесь? — мелькает у неё мысль. Свой или чужой?

Словно это ещё имеет значение.

— Кэтрин Стэндиш?

Теперь в ней что-то дрогнуло от узнавания. На мгновение она мысленно прищурилась, хотя лицо осталось совершенно спокойным. Пыталась нащупать воспоминание, мерцавшее за матовым стеклом. Потом стекло прояснилось — и оказалось дном стакана, уже пустого, но всё ещё покрытого мутным налётом.

— Шон Донован, — произнесла она.

— Помнишь, значит.

— Да. Конечно помню.

Забыть его было трудно. Высокий, широкоплечий, с носом, который ломали не раз и не два — «чётное число раз», как он однажды пошутил, «иначе ещё кривее был бы». Волосы с проседью, стального оттенка, стали длиннее, чем ей помнилось, но всё равно едва отросли после короткой армейской стрижки. Глаза оставались синими — а какими ещё им быть? — только в сумерках она уже различала в них не сентябрьскую небесную голубизну, а грозовую синеву, появлявшуюся у него в мрачные минуты. Высокий, широкоплечий — да, это она уже отметила. Размером никак не меньше чем вдвое крупнее неё. Должно быть, забавная картина: они стоят рядом в фиолетовых сумерках; он, воин до мозга костей, и она — в застёгнутом до горла платье с кружевными манжетами и в туфлях с пряжками.

  • Читать дальше
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5
  • 6
  • 7
  • ...

Private-Bookers - русскоязычная библиотека для чтения онлайн. Здесь удобно открывать книги с телефона и ПК, возвращаться к сохраненной странице и держать любимые произведения под рукой. Материалы добавляются пользователями; если считаете, что ваши права нарушены, воспользуйтесь формой обратной связи.

Полезные ссылки

  • Моя полка