началу К
Шрифт:
Историки частенько дают идеализированный портрет «просвещенной императрицы», которая думала, что «нормы и методы регулярного государства, дополненные программой активного, динамичного и производительного общества, одобряются всеми просвещенными кругами русского общества». Иначе говоря: «Она еще сохраняла иллюзии и не знала, что желает общество, которым правила уже пять лет»19.
Не все, конечно, историки. «Свобода, душа всех вещей! Без тебя все мертво» - приводя этот текст записи, сделанной Екатериной, едва вступившей на престол, Василий Ключевский безжалостно комментирует: «Это были, конечно, политические эксцессы, юношеские
18 Щербатов М.М., князь. Указ. соч. С. 56.
19 Раев М. Понять дореволюционную Россию: Государство и общество в Российской империи. Лондон, 1990. С. 117.
[172/173]
увлечения тридцатипятилетнего женского сердца»20. Александр Кизеветтер, тщательно анализировавший деятельность Екатерины, приходит к выводу, что «распространенное представление о том, что до созыва Комиссии 1767 г. Екатерина царила на высотах радикализма, рискуя вступить в распрю с требованиями сословного эгоизма дворянства, пока во имя самосохранения не отвернулась от своих идеалов», при изучении документов «блекнет и испаряется». Историк доказывает, что Екатерина не имела намерения освобождать крестьян, с самого начала ее целью было ограничение законом размера крепостных повинностей. Долгое время ходило мнение, что императрица выразила свое желание отменить крепостное право в тех параграфах Наказа, которые она выбросила из окончательного текста, поняв настроения депутатов Комиссии. Публикация в конце XIX в. академического издания Наказа, включавшего все пропущенные места, подтвердили, что далее ограничения размера крепостных повинностей и признания за крепостными права собственности на движимое имущество, она не пошла.
Сравнение выписок, сделанных Екатериной из «Духа законов» с оригинальным текстом, сделанное русским историком Ф.В. Тарановским, позволило обнаружить тонкую ретушь мыслей Монтескье, проделанную императрицей. Она отнюдь не «воровала» чужие мысли, как сама утверждала, но умело и очень осторожно обрабатывала их, приспосабливая к своим нуждам. Например, добавив несколько слов, она заострила мысль Монтескье и значительно решительнее, чем это имел в виду французский философ, отделила от тирании не только регулярную монархию, но и самодержавие. Развивая мысль о необходимости закрепления привилегий за дворянством, Екатерина опирается на выписки из «Духа законов», не желая замечать, что Монтескье имел в виду регулярную, а не самодержавную систему.
Екатерина не желала замечать противоречия между мечтой о «регулярном европейском государстве» и реальным государством, которым она управляла. Логика императрицы была неопровержима: законы (на этом настаивал Монтескье) должны соответствовать положению народа; русский народ находится в Европе (это подтверждает параграф 6 Наказа); идеи Наказа заимствованы из европейских источников. Василий Ключевский, размышляя над силлогизмом, видит его слабость в том, что идеи Монтескье и Беккария не лежали тогда в основе ни одного западноевропейского государства. Утопичность Наказа Екатерины была в другом. Ее целью было создание регулярного рабовладельческого государства на основах просветительской философии, имевшей в виду совершенно
20 Ключевский В. Курс русской истории. Пб., 1922. Т. 5. С. 44.
[173/174]
иной тип государства. Реальная программа Екатерины была прямым продолжением политики ее предшественников: неограниченное самодержавие, опирающееся на привилегированное дворянство, владеющее землей и крестьянами.
Вкладом Екатерины в традиционную политику были перья, которыми она украсила два важнейших принципа ее государственной политики: самодержавие и крепостное право, питавшее дворянство - опору государства.
Множество общих теорий объясняли характер русской истории, ее специфичность: от замысла Божьего сделать Москву Третьим Римом, до железной поступи исторического процесса, выведшего на авансцену пролетариат, а затем - русский пролетариат. В начале 90-х годов XX в., делая выводы из развала Советского Союза, очередного русского Смутного времени, социолог Александр Ахиезер предложил очередную теорию - раскола. Имеется в виду не церковный раскол XVII в., а значительно более важный, цивилизационный феномен. Отмечая характерное для истории России движение между традиционной и либеральной цивилизациями, которое выражается, в частности, в спорах о месте России на карте, Александр Ахиезер приходит к выводу, что Россия застряла между двумя основными цивилизациями. Граница между цивилизациями проходит через живое тело народа, создавая в нем состояние раскола21.
Не давая ответа на все вопросы, связанные со спецификой России, концепция раскола позволяет увидеть законодательную программу и практическую деятельность Екатерины в новом ракурсе. Раскол, как определяет его Александр Ахиезер, это, прежде всего, разрыв коммуникаций внутри общества, разрыв между обществом и государством, между духовной и властвующей элитой, между народом и властью, народом и интеллигенцией, внутри народа.
Во второй половине XVIII в. лишь рождалось общество, в конце века появятся предтечи русской интеллигенции, но разрыв коммуникации между властью и подвластными, внутри правящей элиты и внутри народа приобретает в эпоху Екатерины II демонстративный характер. Реформы Никона раскололи православную церковь, реформы Петра I раскололи культуру России, народ остался со своей, дворянство приняло западную. Екатерининский Наказ пытался перебросить мостик через главный раскол: между крепостным большинством и свободным меньшинством. Манифест Петра III обнаружил существование рабства, которое было до сих пор замаскировано равенством во всеобщем отсутствии свободы. Екатерина,
21 Ахиезер А. Специфика исторического пути России. Россия [Russia, Venezia]. 1993. № 8. С. 10.
[174/175]
не имея в виду освобождения крестьян, пыталась смягчить систему путем нормализации отношений между крепостными и помещиками. Екатерина II, так хорошо объяснявшая свои мечты и планы реформ иностранным корреспондентам, не могла найти «линий коммуникаций» не только с крестьянами (чего она и не хотела), но и с дворянами (что она пыталась сделать).
Александр Ахиезер видит яркое проявление раскола в том, что «смыслы, пересекающие его границы, коренным образом меняют свое содержание. Смысл может измениться на обратный. В обществе складываются две системы смысла, не находящиеся в состоянии взаимопроникновения, но в отношении взаиморазрушения»22.