— Какой-то человек в мундире гвардейской роты скачет к нам, генерал, и целая банда лягушатников у него на хвосте.

— Ничего себе! — Рансимен выглядел встревоженным. Как Генеральный управляющий фургонами он нечасто имел возможность увидеть противника, и он не был уверен, что хочет исправить эту недостачу теперь, но он не мог выказать робость перед гвардейцами и поэтому гнал свою кобылу по тропе войны.

— Ты остаешься рядом со мной, Шарп! Как адъютант, понимаешь?

— Конечно, генерал. — Шарп, как всегда чувствуя себя неловко верхом, сопровождал Рансимена через входной мост. Сержант Харпер, любопытствуя по поводу волнения, которое вызвало в форте внезапную активность, привел Real Compania Irlandesa на крепостные валы — якобы стоять на страже, но в действительности, чтобы они могли увидеть причину внезапного исхода офицеров из Сан-Исидро.

К тому времени, когда Шарп преодолел насыпь, ведущую через полузасыпанный сухой ров и убедил лошадь повернуть с дороги на восток, приключение, казалось, закончилось. Беглец уже пересек поток и был теперь ближе к спасательной экспедиции лорда Кили, чем к его французским преследователям, и поскольку Кили сопровождала дюжина офицеров, а драгун было только полдюжины, всадник явно был в безопасности. Шарп наблюдал, как собаки беглеца скачут возбужденно вокруг спасательной экспедиции, и только потом заметил что преследователи одеты в таинственные серые мундиры бригады Лупа.

— Этому парню повезло, что удалось удрать, генерал, — сказал Шарп. — Это драгуны Лупа.

— Лупа? — спросил Рансимен.

— Бригадира Лупа, генерал. Это отвратительный лягушатник, который одевает своих людей в волчий мех и любит отрезать пленным яйца, прежде чем они умрут.

— О, Бог мой. — Рансимен побледнел. — Ты действительно уверен?

— Я встретил его, генерал. Он угрожал охолостить меня.

Рансимен был вынужден подкрепиться: он вытащил из кармана горсть засахаренного миндаля и стал один за другим класть орехи в рот.

— Я действительно иногда задаюсь вопросом, не был ли мой дорогой отец прав, — сказал он едва успев прожевать, — и что возможно, я должен был выбрать карьеру священника. Из меня вышел бы вполне приличный епископ, полагаю, хотя, возможно, жизнь епископа не показалась бы достаточно полной для человека с моей энергий. На самом деле у прелата почти нет настоящей работы, Шарп. Каждый повторяет одну и ту же проповедь, и воображает себя человеком высшего общества, так что время от времени людям приходится ставить духовенство на место, а больше там и делать нечего. Едва ли это можно назвать напряженной жизнью, Шарп, и, честно говоря, большинство епископальных дворцов населяют весьма посредственные людишки. Мой дорогой отец исключение, конечно. О, Бог ты мой, что происходит?

Лорд Кили выехал вперед, чтобы приветствовать беглеца, но обменявшись с ним пожатием и несколькими словами, его Светлость поскакал навстречу преследователям, которые, признавая, что их добыча ускользнула, уже обуздали лошадей. Но теперь Кили пересек ручей, вынул саблю и прокричал вызов французам.

Каждый человек в долине понимал, что затеял Кили. Он бросал вызов офицеру противника, вызывал его на поединок. Серьезные люди, например, пехотинцы или те, у кого оставалась хотя бы половина мозгов, относились неодобрительно к подобной практике, но кавалеристы редко могли устоять перед вызовом. Чтобы принять участие в таком бою, требуется лишь гордость и храбрость, но выиграть поединок может лишь настоящий воин, и в каждом полку кавалерии, в каждой армии был офицер, который приобрел известность благодаря поединкам: боец против бойца, клинок против клинка, поединок между незнакомцами, которые избрали славу или смерть.

— Попытка Кили убить себя, генерал, — сказал Шарп Рансимену. Шарп говорил с насмешкой, но все же не мог отрицать, что невольно восхищается Кили, который по крайней мере на время отринул мрачную горечь похмелья, чтобы стать тем, кем он был в собственных мечтах: прекрасный рыцарь и защитник короля. — У Кили достаточно воображения, чтобы умереть со славой, — сказал Шарп. — Он хочет быть Роландом или тем спартанским парнем, который побил персов.

— Леонид, Шарп, король Леонид, — сказал Рансимен. — Уверяю тебя, Шарп, Кили — прекрасный фехтовальщик. Я наблюдал как он практикуется, и вино лишь чуть-чуть замедляет его выпад! Жаль, что мы не увидим доказательства тому сегодня, — сказал Рансимен, когда Кили отвернулся от неподвижных французов. — Никто не хочет драться! — Рансимен казался удивленным, но также и немного успокоенным тем, что не станет свидетелем кровопролития.

— Кили едва дал им время, чтобы принять вызов, — сказал Шарп. И Кили действительно ждал лишь несколько секунд, словно он хотел сделать вызывающий жест, но боялся, что противник примет его вызов.

И один из противников вызов все-таки принял. Кили добрался уже до берега ручья, когда сзади раздался крик драгунского офицер, поощряемого его сотоварищами. Кили обернулся на скаку, и Шарп готов был поклясться, что его Светлость побледнел, когда француз подъехал к нему.

— Бог ты мой, — пробормотал Рансимен в тревоге.

Теперь Кили не мог отказаться драться, не потеряв лица, поэтому он повернул коня навстречу серому драгуну, который отбросил назад ментик из волчьего меха, надвинул на лоб козырек шлема, затем вытащил длинный прямой палаш. Он обернул ремешок эфеса вокруг запястья, затем поднял клинок вертикально, приветствуя человека, который станет или его убийцей, или жертвой. Лорд Кили ответил на приветствие его собственным прямым клинком. Его Светлость, возможно, сделал вызов как жест, вовсе не ожидая, что он будет принят, но теперь, когда он настроил себя на бой, он не выказал ни нежелания, ни нервозности.