– Медленнее, ты что!

Новый удар боли. Комната медленно повернулась вокруг оси, окно повисло под углом, и стало расплываться.

– Мучитель, - прохрипел Говер.

– Заткнись, - отозвался открыватель.
– Будешь верещать, еще хуже сделаю.

Он сел у окна, достал стакан и тарелку, прикрытую тряпицей. Принялся есть.

– Мозг, включайся, мозг, включайся, - шептал Говер.

Боль не утихала, она волнами пронизывала тело, не давая роздыха. Боль проникала в мозг, и мозг уже ни о чем не мог думать, только о боли. Казалось, это длилось вечность.

Говер сидел в приемной Мыслящих, огромной зале с окнами до пола. Сам пол, блестящий, как зеркало, отражал плафон потолка с причудливым орнаментом. Говер был по-прежнему голым, только на плечи ему накинули какую-то задубевшую от крови и грязи тряпку, да разрешили надеть башмаки на босу ногу. Говер сидел на скамье, поджав под себя ноги, и старался поправить тряпку так, чтобы она не касалась обожженной спины.

Наконец, Мыслящий явился. Сел за стол напротив. Разобрал бумаги, почитал, улыбнулся, затем в задумчивости поглядел на Говера и протянул ему темную пластинку, испещренную узором. "Таблица мудрости", - догадался Говер.

Он смотрел на пластинку и ничего не видел, кроме точек, кружочков, каких-то протравленных в металле полосочек. Как и прежде. Как и до включения.

"Ну что же ты!
– обратился он с упреком к мозгу.
– Я столько ради тебя перенес! Эх!"

Но мозг не воспринимал упрека. В мозгу сейчас была только одна мысль - как сесть так, чтобы холщовая накидка не касалась израненной спины.

– Это... напоминает мне... звезды, - запинаясь, пробормотал Говер и извиняюще, просительно улыбнулся.

Мыслящий снисходительно кивнул в ответ и протянул вторую пластинку. Говер уставился на нее, и опять ничего не увидел. Только точки, дырочки, колечки.

– Тоже звезды?
– участливо подсказал Мыслящий.

Говер молча кивнул и вновь поправил накидку. Страшно хотелось пить, глаза сами собой закрывались от слабости. Но главное - спина...

– Придется прийти еще раз, - донесся откуда-то издалека голос Мыслящего.

– Еще раз опять... это?

– Конечно. А чего бы ты хотел?

– Я? Ничего. Абсолютно.

Говер лежал на животе, а толстуха Хиг мазала ему спину мазью. Говер подвывал по-собачьи, кусал губы, хватался руками за тюфяк и спинку низкой деревянной кровати.

– Потерпи, миленький, ты только потерпи, - уговаривала его Хиг. Ишь, как тебя приложили. От души. Такую спину я видела лишь в год двойного солнца у Таса Ли. Нет, у Таса, конечно же, спина была гораздо хуже. Его прожгли буквально до костей, и раны загноились. Он долго умирал. Очень мучился. А в бреду все говорил, что летает среди звезд, на кораблях, как по морю. И все кричал: "Капитан, я знаю, где ошибка!" Жена Таса Ли ходила к Мыслящим просить какое-нибудь лекарство, но ей ничего не дали. А у тебя, миленький, все будет хорошо. У тебя совсем не такие уж глубокие раны. Совсем даже неглубокие. А на Мыслящих ты плюнь. Ничего там у них хорошего, одни склоки и дележ всякого добра, которое-то и не добро вовсе, а так, старый хлам.

Хиг закончила мазанье и ушла. Говер лежал не двигаясь, уткнувшись мокрым лицом в подушку. Несколько веток согди проросло сквозь стену, и огромные восковые цветы распустились над кроватью. В комнате, забивая запах болезни и сальной мази, стоял головокружительный аромат цветов.

"Если бы все было не напрасно", - в отчаянии прошептал Говер, и расплакался, как ребенок.

– Я же говорил, не надо туда ходить, - проговорил Руж, появляясь на пороге.
– Я-то знаю.

Говер не ответил, отвернулся к стене. Конечно, Руж прав. Тысячу раз прав. Но это не утешает.

– Я, кстати, новую работу нашел, сейчас в учениках. А через две луны стану мастером, - Руж замолчал, ожидая расспросов.

Но Говер молчал, втискивая лицо в подушку и кусая губы, чтобы не закричать. Руж еще немного потоптался на пороге и, видя, что разговора не выходит, ушел.

Говер сидел на скамейке, привалившись боком к нагретой солнцем кирпичной стене. Казалось, он дремал. Веки были прикрыты, тело расслаблено. На плечах толстая шерстяная накидка. В руках металлическая пластина, испещренная дырочками, кружочками, штрихами.

Но Говер не спал. Солнце било ему прямо в глаза, и под веками мелькали красные и зеленые круги в непрерывном движении. Лицу было очень тепло. Спина уже почти не болела. Только заживающие раны чесались невыносимо.

"Все можно терпеть", - пришла откуда-то мысль, будто сказанная другим.

"Не все", - возразил Говер, и даже мотнул головой из стороны в сторону.

"Ты все думаешь о таблицах мудрости? Хочешь знать, что это такое?" опять ниоткуда прозвучал вопрос.

"Да, хочу."