— О, да, — ответил он убежденно. — В этом не может быть никакого сомнения, и вы вполне согласитесь сами при первом же взгляде на нее. Только запертую дверь можно искалечить таким образом.

— С какой же стати вы арестовали их в таком случае? — спросил Холмс удивленно.

— Больше для формы, — ответил следователь. — Я уверен, что через несколько дней их придется выпустить.

Расспросив следователя и судебного пристава еще кое о каких подробностях, Холмс выразил желание, не теряя времени, осмотреть комнату покойного.

Само собой разумеется, что предложение было принято, хотя я не мог не заметить насмешливых улыбок, мелькнувших на лицах следователя и судебного пристава.

Встав из-за стола, мы целой компанией направились в спальню покойного.

Как нам и говорили, дверь этой комнаты была взломана, и ключ от нее торчал в замочной скважине со стороны спальни.

Самым тщательным образом исследовав ее, Холмс тихо произнес:

— Да, в этом не может быть никакого сомнения. Спальня была заперта изнутри, и дверь взломана в запертом виде; на это указывают согнутые части замка и ключ, завязший вследствие этих изломов в скважине настолько, что его невозможно вынуть без того, чтобы не разобрать весь замок.

Затем, оставив без внимания дверь, Холмс подошел к кровати, на которой был задушен Сергей Сергеевич Карцев, и, вынув из кармана увеличительное стекло, принялся тщательно осматривать через него постель.

Изучив в достаточной степени моего друга, я не мог не заметить, что при осмотре постели лицо его приняло очень озабоченное выражение.

Через несколько минут он нагнулся к полу и снова стал рассматривать то, чего не видели другие.

По всей вероятности он нашел что-то. Это было видно по едва заметным кивкам головы.

С напряженным вниманием и любопытством следили мы все за его движениями.

От постели Холмс подошел к окну.

Тут он возился необыкновенно долго.

Казалось, он изучал на подоконнике каждое пятнышко, сделанное мухами.

Постепенно лицо его делалось все озабоченнее и серьезнее. И когда Холмс, наконец, отошел от окна, я заметил, что он напряженно о чем-то думает.

Град вопросов посыпался на него.

— Не сейчас, не сейчас, — рассеянно ответил Холмс, поворачиваясь к лицам, спрашивавшим его.

— Но неужели же вы будете так мучить нас? — спросил Борис Николаевич. — Ведь здесь все свои люди, стоящие ближе всех к этому вопросу.

— Есть вещи, о которых говорить иногда бывает слишком преждевременно, — ответил Холмс.

— Но, по крайней мере, заметили ли вы что-нибудь подозрительное, наводящее хотя бы на какой-нибудь след? — не вытерпев, спросил следователь.

— Да, кое-что, — загадочно ответил Холмс. — Но, господа, повторяю, по некоторым соображениям я пока должен уклониться от дачи каких бы то ни было объяснений.

Получив этот ответ, присутствующие молча пожали плечами, и на губах следователя и судебного пристава снова промелькнули недоверчивые улыбки.

Молча и очень, видимо, недовольные Холмсом, все возвратились в столовую. Весь вечер прошел в разговорах, которым ни я, ни Холмс не придавали значения.

После 11 часов Холмс попросил отвести для себя отдельную комнату, и мы удалились спать.

Когда я проснулся на следующий день, я не увидел Холмса в комнате, хотя было еще очень рано.

Как и следовало ожидать, он, встав около 5 часов утра, вышел из комнаты и возвратился только в 9.

Это я узнал лишь впоследствии из его собственных слов.

Когда он вошел в комнату, я уже не спал.

— Я не хотел вас будить, дорогой Ватсон, — произнес он. — Вы так мило и крепко спали, что мне жаль было нарушать ваш покой, но теперь, когда вы встали, я прошу вас одеться поскорее.

Как мне ни хотелось еще спать, но ради требования Холмса я решил пренебречь этим желанием.

Быстро вскочив с постели, я умылся, и мы принялись за чай, предупредительно поданный нам в комнату по приказанию хозяина.

— Мы совсем уезжаем отсюда? — спросил я.

— Не совсем, — ответил Холмс. — Весьма возможно, что нам придется сюда вернуться, но пока мне хотелось бы воспользоваться любезным приглашением Бориса Николаевича и посетить его имение.

Разговаривая таким образом, мы выпили по несколько стаканов чая, и когда, наконец, к нам в комнату постучал сам Борис Николаевич, мы были уже совершенно готовы в путь.