Шрифт:
— Вопрос этот теперь будут решать уже вот они! — прокурор устало кивнул в сторону продолжавших молчать субъектов, никак не обозначая ни их имен, ни званий.
— Истерика! Раньше надо было думать, когда неизвестно с кем судьбу свою связывала! И не Андрей он никакой... Наплодили их в свое время, научили на свою голову! Теперь вот маемся, отлавливая... Эхо холодной войны! Да, Иван Андреевич, вот еще что... В связи с некоторыми обстоятельствами принято решение засекретить это дело. Сейчас товарищи возьмут у вас подписку о неразглашении... Ну, вы сами все понимаете... И приступайте к немедленной передаче материалов. — Прокурор встал, давая понять, что разговор подошел к концу. А потом, смягчив голос, спросил: — Что это вы у нас, Иван Андреевич, совсем расхворались? В отпуске давно не были? Надо, надо! Здоровье надо беречь! Сдавайте дела и отдохните. На юг, пока еще сезон там, съездите.
— Спасибо за заботу! Я подумаю... — тихо ответил следователь и тоже привстал со своего места.
— Иван Андреевич, давайте-ка, не откладывая, сразу же все и оформим, — один из молчунов наконец-то обрел дар речи.
Следователь бросил быстрый взгляд на говорившего и удивился пустому равнодушию его серых глаз.
«Ну и глаза у него! Словно у дохлой рыбы...» А вслух спокойно и благожелательно сказал:
— Конечно, конечно! Раз так положено...
Глава 28
Легкие капли тихо моросящего дождя бросали мелкую рябь на поверхность глубокой бездны, разверзшейся прямо у самых ног. Где-то далеко внизу, в чистой и ясной глубине ее, медленно и величаво плыли пушистые облака и резкими росчерками носились в пронзительном небе почти неразличимые отсюда птицы.
Лена завороженно смотрела вниз, и ей до головокружения захотелось вдруг прыгнуть в эту бездонную синь, одним коротким шагом убежать от страшной, иссушающей душу тоски, от не проходящего чувства беды и боли, не оставляющей ее израненное сердце. Покачнувшись, она шагнула вперед, и высокий тонкий каблук нащупал дно неглубокой лужи, маленьким озерцом растекшейся по застывшему серому бетону и безучастно отражавшей холодное небо.
— Хорошая ему землица досталась! Словно пух, — сиплый, прокуренный голос рабочего отвлек ее от тяжких мыслей, и Лена подняла глаза.
С фотографии весело улыбался Андрей своей открытой доброй улыбкой, и глаза его лучились, словно испускали солнечный свет. Коротко остриженные русые волосы открывали высокий упрямый лоб, с тонкой раздвоенной жилкой посередине, а в уголках смеющегося рта спрятались по-детски трогательные ямочки.
Лена погладила холодную плиту, смахнув с нее мелкие бисеринки влаги. Рука мастера перенесла на камень фотографию из далекого счастливого лета. Лета, которое никогда не вернется...
— Как живой... — тихо сказала она и почувствовала острое желание заплакать.
Едва сдержавшись и утерев покрасневшие глаза краешком черного платка, покрывавшего ее голову, Лена еще раз бросила взгляд на гранитную плиту и неожиданно заметила небольшой скол в верхней ее части.
— Все утро вчера с ним промучались! Тяжелый ведь, просто ужас... Здесь ведь техника не пройдет — глянь, как все густо заселено. Вручную пришлось! Надо бы добавить за труды, а, девушка? — один из троих топтавшихся радом с могилой кладбищенских рабочих, по-видимому, бывший у них за старшего, затянул привычную волынку, пытаясь выцыганить денег сверх полученной уже оплаты.
Ничего не ответив, Лена коснулась рукой выбоины в плите и задумалась.
— Оказия случилась... — перехватив ее взгляд, вкрадчиво и мягко продолжил рабочий. — Камень-то, говорю, тяжеленный! Все руки нам оборвал просто. Ну и уронили мы его, значит... Тут, недалече, на дорожке. Откололся кусочек. Искали мы его, искали — приклеить думали... У нас ведь и клей на этот случай специальный есть, намертво держит! Так и не нашли... Черт его знает, куда он запропастился! Ну да Андреич наш непременно что-либо придумает, не сомневайтесь. Он у нас мастер редкий, от Бога! Так как насчет добавить, девушка?!
Лена почти не слушала его и внимательно смотрела на сколотую могильную плиту, чувствуя неясные и тревожные сомнения. А потом решительно открыла сумочку и достала из нее маленький кисет из порыжевшей от времени потертой кожи...
Прошел уже целый год с того дня, когда она стояла в кабинете следователя ФСБ и, тщетно пытаясь унять предательскую дрожь, смотрела, как тот озабоченно ковыряется в выдвинутом до середины ящике письменного стола. Маленький, сухощавый и весь какой-то очень незаметный следователь аккуратно выкладывал на стол толстые картонные папки с веревочными тесемками и пачки прошитых скоросшивателем бумаг, исчерканных мелким паучьим почерком. Наконец он нашел то, что искал, и, окинув девушку откровенно неприязненным взглядом, небрежно бросил на стол маленький кожаный мешочек, глухо стукнувший о полированную поверхность столешницы.
— Вот, всё... — буркнул угрюмый эфэсбэшник и положил перед Леной лист бумаги с напечатанным на нем текстом и круглой сиреневой печатью в углу. — Больше мне вам отдавать нечего. Вещи его уничтожены по акту. Денежные средства конфискованы установленным порядком... Распишитесь вот здесь... И здесь.
И, посмотрев, как дрожащей рукой девушка старательно выводит свою подпись, хмуро заявил:
— Стоило жить такой жизнью, чтобы в результате остался от тебя только этот дурацкий камень! Правильно говорят: «Сколько веревочка ни вейся, а все одно конец будет».