Вскоре голоса опоек перекрывают мой, заполняют кухоньку, двор, вселенную.

– Жалко парнишечку, – по щекам Раисы струятся слезы – то ли песня так подействовала, то ли осознание того, что и вторая бутылка безнадежно пуста.

– Найти бы сучар, которые Женьку к наркоте приучили, – ору я, – убил бы!

– А че их искать, – лепечет женщина, шмыгая носом. – Тута они, под нами.

Сожитель замахивается на нее кулаком.

– Ты чего, курва, язык вываливаешь!

Она отшатывается и валится со стула.

– Спокойно, ребята, – миролюбиво уговариваю мужика. – Брэк! Костя, я тебя уважаю. Но ты пойми. Больно мне. Женька – хороший парень. И ведь нашлась сволочь, посадила его на иглу.

– А чего она, дура, пошла языком молотить, – как обиженный ребенок бубнит угомонившийся Костя. – Молчать надо в тряпочку.

– Иди ты… – огрызается с пола Раиса. – Человек за друга переживает. Шастал Женька в квартиру под нами. Там девки живут. Точно говорю, они ему наркоту давали.

– А, ну их всех, – отмахиваюсь я. – Не стоят они нашего гнева. Споем, ребятки!

И мы снова дерем горло, и наши души взлетают под потолок и выше, неудержимо стремясь к невидимым звездам, недостижимым и бесстрастным…

Когда выхожу из квартиры, защелкнув за собой английский замок, алкаши спят: он – за столом, она – на полу. Блаженны сирые духом, они – как дети. Но лично я таким ребятеночком быть не согласен.

Под рассыпчатым дождиком шагаю к маме.

Пересекаю вечерний двор, почти не изменившийся со времен пацаненка Королька. Только зачем-то срубили кусты акации, что росли по периметру. Помню, в детстве мы лопали маленькие желтые цветочки, которые называли «собачками». И голодными вроде не были, а в такой входили раж, объедали кусты едва ли не дочиста. Серый при этом так забавно двигал челюстями, что мы катались от хохота. Он обиделся и «собачек» при нас уже не ел. Однажды в дождливый день, когда двор точно вымер, я глянул в окно и увидел Серого, сновавшего среди кустов и уплетавшего цветочки…

Смешными были мы в детстве. Даже Серый…

Учуяв запах водки, мама одаривает меня неодобрительным взглядом, но никаких нравоучений по этому поводу не читает. Кормит своим фирменным салатом и общается по душам.

– Между прочим, наш дом в следующем году сносят.

– Ну это еще бабушка надвое сказала. Сколько раз грозились, а воз и ныне там.

– Теперь уже точно. Нас переселят, а здесь построят бетонную махину. Из одной окраины переберусь в другую, на Юго-Запад. А ведь тридцать два годочка тут прожила, не шутка. Когда нам эту квартиру дали, я беременной была, ходила вот с таким животом. Сюда и из роддома тебя принесла. Кричал ты жалобно так, точно мяукал… А покину эту хибару с радостью. Надоела до чертиков.

Я понимаю маму: немного веселья было у нее в этом домишке. Работала, поднимала сына, ишачила по хозяйству. И все будто зря. Ушел муж, умерла мать, сын завел свою семью и поселился отдельно. За что ей любить стены, видевшие ее слезы?

– А где твоя дражайшая вторая половинка? – ехидно интересуется мама, и уже по одному ее тону можно понять, насколько ей ненавистна моя жена. – Чего это она никак не заглянет? Или боится? Я не кусаюсь.

– Мам, давай откровенно. Она прекрасно понимает, что ты ее терпеть не можешь.

– Ну да, – мама поджимает губы, – мне она не слишком приятна. Но ты сравни себя и ее. Ты умный, красивый, видный. А она? Пигалица. Когда ты впервые ее привел, я подумала, что зашел мальчишка. Она же тебе до пупка.

– Почти по плечо, мам.

– Ни груди, ни бедер. Головенка махонькая, мордочка кругленькая. Одни глазищи. Вылупит и смотрит. Чебурашка какая-то. Ребенок ребенком, а сама небось… Уверена, ты у нее не первый.

– Почему ты так решила? – интересуюсь с пылающими ушами.

– Сейчас четырнадцатилетние девки с парнями спят. А сколько ей было, когда вы встретились? Двадцать четыре? И жила в общежитии. Представляю, что она там вытворяла.

– Мам, послушай, первую мою жену ты на дух не переносила, чересчур гордая. Вторая, как оказалось, – вообще чебурашка. Ладно, я с ней разойдусь.

– Нет уж, выбрал, так живи.

– Прошу, изложи четко и ясно, какие у тебя претензии к Сероглазке?

– Не знаю, – задумчиво говорит мама. – Возможно, я к ней пристрастна. Да, она веселая, заводная. Но ты… ты настоящий, а она игрушечная. Ей как будто душу забыли вложить.

Собираюсь домой. Мама целует меня, передавая на миг, как вирус, тоску одинокой женщины. Малодушно тороплюсь уйти. Окунаюсь в предосеннюю морось и трогаюсь в путь, конечная цель которого – однокомнатная квартирка в блочной двенадцатиэтажке. Мой дом. Моя маленькая крепость.

– Ты что, у матери был? – интересуется Сероглазка, едва переступаю порог квартиры.

– Угу. А ты откуда узнала?

– Догадалась, – загадочно бросает Сероглазка, поражая меня своей прозорливостью. И по ее тихому сопению понимаю, что она еще многое могла бы сказать, но не хочет испортить со мной отношения.