— Я подумаю…

От визита к визиту Эвелин всё больше и больше отдавала себе отчёт в том, что чувствовала себя неотделимой от человека, чьи душа, сердце и мысли были далеко от неё…

Однажды утром она, выйдя из такси, бегом устремилась к подъезду старого дома и поспешно взобралась на шестой этаж. Когда Андре Серваль открыл ей чердачную дверь, она была мертвенно-бледна.

— Пойдёмте скорее! — сказала она, переводя дыхание.

Фред только что выстрелил себе в голову, по он ещё в состоянии говорить, хотя с трудом… Он непременно хочет в последний раз перед смертью вас видеть… Врач утверждает, что он проживёт ещё час или два. Меня ждёт такси.

Андре Серваля не покинула его обычная уравновешенность, и, не задав ни одного вопроса, он спокойно последовал за ней. Спустя несколько минут машина доставила их к собственному отелю Рабироффа на улицу Фезандери.

Когда умирающий увидел мэтра, необыкновенный луч жизни и надежды засветился в его глазах, затем он слабо проговорил, обращаясь к Эвелин и к врачу:

— Я вас прошу… Оставьте нас одних…

Белокурому человеку нужно было склониться, чтобы услышать странное признание, которое длилось около часа. Когда он вновь открыл дверь комнаты, чтобы позвать Эвелин, «Месье Фреда» больше не было в этим мире.

Все газеты были посвящены этой новости и публиковали целые колонки под большими заголовками крупными литерами: «ЗАГАДОЧНОЕ САМОУБИЙСТВО ФИНАНСИСТА», «СТРАННАЯ СМЕРТЬ ФРЕДА РАБИРОФФА»… Интерес публики был прикован к этому событию в течение сорока восьми часов, затем появились новые факты хроники. Этот Рабирофф, в конечном счёте, был не известен широкой публике. После небольшого и негласного расследования полиция признала самоубийство; сомнений в этом не оставалось. Но всё-таки молодая женщина была подвергнута длительному допросу. Был момент, когда ей грозил арест, но всё обошлось. Никто не знал истинной причины, по которой финансист оборвал нить своей жизни, никто, за исключением Андре Серваля, который хранил его последние слова и который только спустя три года передал их Дювалю. Можно ли сомневаться в том, что он считал необходимым тогда, чтобы его преемник знал настоящие причины смерти «Месье Фреда»?

Признание умирающего, слабеющего с каждой минутой, было тяжёлым:

— Я просил Эвелин привести вас, месье Серваль, потому что не хочу уйти, не сделав вам откровенных признаний…

Во взгляде Андре Серваля сквозили искренняя мягкость и сочувствие, когда умирающий напрягал свои силы, чтобы продолжать:

— Вот уже многие годы, как мы работаем вместе, или, если сказать более откровенно, как я делаю вид, что работаю с вами! Когда я предложил вам организовать финансирование вашего замечательного проекта, это было только тайное намерение провернуть самое красивое из всех мошенничеств: то, которое позволило бы мне создать огромное состояние, сделав из меня в то же время общественного благодетеля.

— Я не слишком заблуждался относительно нашей первой встречи, Рабирофф, но я полагал, что со временем ваши махинации окажутся лишь жалкими расчётами. В своё время я взвесил все за и против и пришёл к заключению, что нужно выйти из того тупика, в котором я находился уже многие годы… Либо мой собор будет построен при помощи таких лиц, как вы, умеющих рисковать, либо он навсегда останется в области химеры. Гораздо более охотно я предпочёл бы работать только с людьми честными, но — увы! — эти не желают воспринимать мой прекрасный замысел! Я даже считаю, что они могут оказаться более алчными к барышам, чем кто-либо из ваших друзей! Они начинают интересоваться проектом, только когда почувствуют «афёру» и при условии, что они будут представлены довольно сомнительными личностями… Кто же лучше вас смог бы сыграть эту роль? Вы были бы для меня идеальным посредником по сбыту ценных бумаг! У нас с вами один характер: мы в состоянии видеть великое, и оба испытываем инстинктивный ужас перед посредственностью. Вы стремитесь к гигантским махинациям, а я замышляю великое сооружение… Разве мы не должны были встретиться рано или поздно? Величайшие замыслы всегда привлекали только две категории индивидуумов, довольно плохо воспринимаемых буржуазным обществом: поэтов и авантюристов. Поэтому я не сожалею о том, что полагался на вас. К тому же вот уже несколько месяцев, как вы становитесь всё более честным человеком…

— Да… Поэтому, конечно, всё моё финансовое строение рушится! Я не привык быть честным! Честность мне мешала…

— Это ещё не достаточная причина, чтобы посягать на свою жизнь! Этот жест малодушия плохо согласуется с вашим вкусом к риску и трудностям! Вы были всё-таки борцом, как и я.

— Да, но вы добивались победы в честной борьбе… Тогда как я… Вы хорошо предусмотрели день, когда собрали нас на улице Вернэй: добытый в начале деятельности нашего общества миллиард сегодня Съеден… Моя вина в том, что я не признался вам раньше, но я надеялся, что всё ещё смогу исправить ситуацию, чтобы вы ничего не заметили. Я особенно не хотел, чтобы у вас возникло малейшее беспокойство… В последнее время я безнадёжно боролся, чтобы продолжить, несмотря на огромные трудности, предоставление вам финансовых средств, которые позволят вам завершить тяжёлый труд создания ваших мастерских. Это было необходимо!

— Благодаря вашим усилиям они сейчас почти готовы.

— Это моё единственное утешение… Но все эти люди должны приступать к работе, если только ваши цеховые объединения не распадутся… А денег больше нет! Я в отчаянии от того, что втянул такого человека, как вы, в подобный скандал…

— Будьте спокойны, Рабирофф! Люди, совесть которых чиста, всегда выйдут невредимыми из самых деликатных ситуаций.

— У меня другое мнение. Вы упускаете из виду «общественное мнение» — эту слепую угрозу, — которое без колебаний зачислит вас в число моих сообщников! Которое всё смешает… А этого вы не заслужили!

Чрезвычайным усилием воли «Месье Фред» заставил себя приподняться на своей кровати, чтобы произнести эти последние слова, затем внезапно смолк и, обессиленный, упал на подушку… Но Андре Серваль знал, что этот человек ещё много важного должен рассказать ему; он склонился над лицом, тронутым неумолимым приближением смерти. Через несколько минут, показавшихся вечностью, глаза умирающего вновь открылись, чтобы с горестным усилием устремить взгляд на последнее живое существо, которое они могли видеть. Губы задрожали, затем слабо шевельнулись, издав несколько нечленораздельных бормотаний.