— Во, гляди-ка, а говорил, ничего не умеешь! — мужик заглянул в короб и одобрительно крякнул. — Ровно сыплешь, не частишь. Иные вон раствора жалеют, а потом блок в ладонях крошится. А у тебя рука верная.

— Стараюсь, — скромно отозвался Корш и с легким удивлением обнаружил, что похвала ему приятна. За всю службу его хвалили редко, хорошая работа в его деле означала, что кому-то куют кандалы, и радости по этому поводу обычно никто не выражал. А тут сыпанул камыша ровным слоем, и ты уже молодец, и мужик рядом улыбается во весь щербатый рот.

Простая жизнь, оказывается, имеет свои преимущества, о которых в отчетах тоже не писали. Из образа он, разумеется, не вышел, поклонился неловко, как и положено простачку, и дальше кидал лопатой с прежним усердием.

В обед вся бригада уселась под навесом, и как раз здесь началась настоящая работа, о которой никто из жующих не догадывался. Корш внимательно слушал каждое слово, мужики несли без умолку всё что приходит в голову, даже иногда перебивали друг друга.

Сначала спорили про ванну, которую мастер слепил из глины и уволок в лес, и мнения разделились: одни утверждали, что мастер знает, что делает, и ванна в лесу нужна для дела, другие резонно возражали, что для мытья в лесу есть ручьи, и волокли ее, выходит, зря.

Сошлись на том, что вернется и сам расскажет, а вот когда вернется, не знал никто. Потом кто-то помянул золото, которое мастеру якобы таскают сундуками, и стол грохнул хохотом, история эта, похоже, была здесь любимой. Смеялись, впрочем, не над золотом, а над каким-то Мульбом, который все это видел своими глазами.

Корш осторожно поинтересовался, кто таков этот Мульб и где его искать, свидетель с такой наблюдательностью на дороге не валяется, но внятного ответа не получил, Мульба знали все и не видел никто. Такой свидетель попался Коршу впервые за всю службу, и после короткого раздумья он завел под него отдельную безымянную папку, четвертую по счету, пусть полежит между слухами и бредом пока.

А потом один из мужиков, дожевывая, обронил то, ради чего стоило высидеть весь этот балаган.

— Да какое там золото сундуками, — отмахнулся он. — Все его деньги, между прочим, у старосты лежат. Сам отнес, я видел, с мешочком шел. Мол, целее будут.

Разговор покатился дальше, к ценам на сапоги, а Корш молча доел и так же молча записал старосту в потенциальные соучастники. Вор, который сдает добычу на хранение первому лицу деревни, и первое лицо, которое эту добычу принимает. Цепочка выходила простая и знакомая до зевоты, такие он распутывал дюжинами.

Работали до заката, и на закате случилось то, чего Корш не предвидел, а он такое не любит сильнее всего на свете. Ему заплатили больше обещанного! Расчет вел молодой парень с дощечкой, которого работяги окликали Улем, он шел вдоль бригады и отсчитывал каждому монеты, сверяясь с пометками, и Коршу в ладонь легло девятнадцать медяков вместо пятнадцати. Дознаватель застыл с монетами на раскрытой ладони и захлопал глазами, пусть считают, что новичок боится, как бы не отобрали обратно.

— А, ты ж новенький! — Уль хлопнул себя по лбу. — Ты не подумай, это не ошибка. Просто ты неправильно понял, пятнадцать медяков — это за человекодень.

— За что? — не понял Корш, и на сей раз даже притворяться не пришлось.

— Человекодень, — с удовольствием повторил Уль. — Это сколько ты наработал бы за день, если бы трудился в спокойном ритме. А ты старался, пропорции выверял качественнее прочих, блоков вышло больше, чем по плану положено, перевыработка, значит. Ну и оплата соответствующая. Так что бери и не отказывайся, заработал.

— А я все думал, чего это у вас тут все от рассвета до заката пашут как черти, — протянул Корш, пряча монеты.

— Рей мотивирует, что тут еще скажешь? — Уль коротко усмехнулся и двинулся дальше вдоль бригады.

Вечером, шагая к лагерю, Корш крутил в голове этот человекодень и так и этак. По всему выходило, что настолько щедро разбрасываются деньгами обычно те, кому эти деньги достались слишком легко, и за годы службы правило это сбоило редко.

Жирная галочка напрашивалась сама, но рядом с ней просилась и пометка помельче, для простых мужиков в непростые времена вся эта щедрость выходила сплошным благом, работяги здесь ели мясо и вечером пересчитывали прибавку, а не долги. Деревня богатела, и богатела вместе с людьми, а не вместо них, такое Корш встречал нечасто, а если честно, не встречал вовсе. Впрочем, на заключение это повлиять не могло никак. Преступление есть преступление, а доброе у преступника сердце или нет, пусть выясняет столичный суд.

В армейском лагере его приняли не в пример прохладнее. У солдатских костров на приблудного работягу смотрели без интереса, а когда он предложил подсобить по хозяйству, его тут же припахали колоть дрова, и за гору наколотых поленьев торжественно выдали целый медяк, один на всю гору.

Корш принял монету с поклоном и пометил, что армейская щедрость с деревенской не в родстве даже по дальней линии. У рыцарских шатров дела обстояли и вовсе мрачно, там не платили никому и ничего, зато подать и принести требовали так, что впору было еще и доплачивать за саму возможность услужить.