Но Ллуэлин размахнулся и одним коротким мощным ударом отбросил Билла в партер. Билл перелетел через ряды кресел, вышиб сиденье и застрял вниз головой. Началась паника. Кто-то держал Ллуэлина, автор без кровинки в лице вытаскивал Билла, помреж со сцены орал: «Я убью его, шеф! Расквашу ему жирную морду!» Ллуэлин тяжело дышал, Айрин Риккер трепетала.

– По местам! – еще в объятиях автора, распорядился Билл, прижимая к лицу платок. – Всем вернуться на свои места! Еще раз последний кусок, и никаких разговоров! Ллуэлин, на сцену!

Никто не успел опомниться, а уже все было готово к возобновлению репетиции. Айрин Риккер тянула Ллуэлина за рукав и что-то торопливо говорила. В зале по ошибке дали свет и тут же опять приглушили. Когда был выход Эмми, она успела заметить, что Билл сидит в зале и лицо его залеплено целой маской окровавленных платков. Она была страшно зла на Ллуэлина. И ведь из-за него все могло расстроиться и пришлось бы возвращаться в Нью-Йорк. Хорошо, что Билл спас спектакль, хотя сам же его чуть не погубил. По своей воле Ллуэлин не бросит сейчас работу, это повредило бы его карьере. Второй акт доиграли и сразу, без перерыва, приступили к третьему. А когда кончили, Билл уже уехал.

На следующий вечер, во время премьеры, он сидел на стуле в кулисах на виду у всех, кто проходил на сцену или со сцены. Лицо у него распухло, под глазом разлился синяк, но видно было, что ему не до того, и обошлось без язвительных замечаний. Один раз после антракта он вышел в зал, потом вернулся, и тотчас же распространился слух, что от двух нью-йоркских агентств поступили выгодные предложения. Он опять добился успеха – они все добились успеха.

Сердце Эмми захлестнула волна признательности к этому человеку, которому они все стольким были обязаны. Она подошла и поблагодарила его.

– Да, я умею сделать верный выбор, рыжик, – сумрачно ответил он.

– Спасибо вам, что выбрали меня.

И неожиданно для себя самой Эмми опрометчиво добавила:

– Ой, как у вас разбито лицо! Я… по-моему, с вашей стороны было так благородно, что вы не дали вчера всей нашей работе пойти насмарку.

Минуту он испытующе разглядывал ее, потом на его распухшем лице появилось подобие иронической улыбки.

– Вы мною восхищаетесь, детка?

– Да.

– И вчера восхищались, когда я полетел вверх тормашками?

– Зато как быстро вы навели порядок.

– Вот это преданность! В таком дурацком положении и то нашла чем восхищаться.

– Все равно, – восторженно вздохнула она. – Вы держались просто замечательно.

Она стояла перед ним такая юная, свежая, что ему вдруг захотелось после долгого, трудного дня прижаться распухшей щекой к ее щеке.

С этим желанием и с синяком под глазом он назавтра уехал в Нью-Йорк; синяк рассосался, а желание осталось. Потом они перебрались играть в Нью-Йорк, и как только он увидел, что вокруг нее теснятся другие мужчины, привлеченные ее красотой, для него весь этот спектакль стал – она, и этот успех – она, и в театр он теперь приезжал ради нее одной. Спектакль играли весь сезон, а когда закрылись, Билл Мак-Чесни слишком много пил и особенно нуждался в участии близкого человека. Неожиданно в начале июня в Коннектикуте они поженились.

III

Двое сидели в баре лондонского «Савоя» и убивали время. Подходил к концу месяц май.

– И симпатичный он парень? – спросил Хабл.

– Очень, – ответил Бранкузи. – Очень симпатичный, очень красивый, и все его любят.

Помолчав, он добавил:

– Вот хочу вытащить его домой.

– Не понимаю, – сказал Хабл. – Разве здешние театры могут сравниться с нашими? Чего он здесь торчит?

– Он водит дружбу с герцогами и графинями.

– А-а.

– На той неделе я его встретил, с ним были три важные дамы: леди Такая-то, леди Сякая-то и леди Еще Какая-то.

– Я думал, он женат.

– Уже три года, – сказал Бранкузи. – Есть ребенок, ждут второго.

Он замолчал, потому что в эту минуту вошел Билл Мак-Чесни. На пороге он демонстративно огляделся по сторонам – у него было очень американское лицо и высоко подложенные плечи.

– Алло, Мак. Познакомьтесь, это мой друг, мистер Хабл.

– Привет.

Билл сел и продолжал разглядывать присутствующих. Хабл вскоре ушел.

– Что за птица? – спросил Билл.

– Так, один, только месяц как приехал и титулом не успел обзавестись. Вы вон тут уже полгода болтаетесь.

Билл ухмыльнулся.

– Считаете, что низкопоклонствую? Зато не лицемерю. Мне это по сердцу, нравится мне, понятно? Хорошо бы и меня тоже звали, скажем, маркиз Мак-Чесни.

– Попробуйте, может, допьетесь и до маркиза, – сказал Бранкузи.

– Еще чего! Откуда вы взяли, что я пью? Вот, значит, теперь какие разговоры обо мне ходят? Послушайте, назовите мне за всю историю театра хоть одного американского продюсера, который имел бы в Лондоне такой же успех, как я за неполных восемь месяцев, и я завтра же уезжаю с вами обратно в Америку. Вы только сами скажите…