Шрифт:
Когда Птиц осознал, что Еву он может не увидеть никогда, его постиг шок. Ежедневно глядя на похоронные процессии, скорбно тащившиеся за своими усопшими, он начал испытывать нечто вроде зависти к тем, кто уже более ни в чем не нуждался. У кого больше ничего не болело. Кто отлюбил и отстрадал свое. Он представил, как и его вот так понесут, и осекся — нести было, в общем-то, некому. Лишь Димыч да те же ребята из бригады могли бы провожать его в никуда, обнесенное кладбищенской оградой.
Без Евы мир был пуст и нелеп, как коробка, из которой уже вынули подарок, как старый дом, покинутый из-за новоселья, как закостенелое холодное тело, которое оставила душа. Из души самого Птица какими-то бесчеловечными клещами выдрали кусок, сунув вместо него шершавый булыжник. Завтра ждало его то же, что и вчера, и сегодня: очередной день без Нее. По ночам она снилась ему — близкая, теплая, родная, — и он просыпался от ее чудесного голоса, счастливый, что она вернулась; наваливалась пустота действительности, и он будто заново переживал тот день, когда прочитал ее письмо. Он подскакивал к трезвонившему иногда телефону, надеясь услышать ее голос, и каждый раз тяжело вздыхал в ответ кому-то другому. Он больше не мог писать стихи, замерев в каком-то ступоре. От Евы Птицу остались тома Стругацких, фотография, что она подарила ему когда-то, и кассета, на которую он записал ее пение под гитару и которую боялся теперь слушать, чтобы окончательно не свихнуться.
Жизнь потеряла смысл. Жить стало незачем.
Ему стало невыносимо трудно каждый день ходить по тому леску, где они впервые встретились с Евой, и он бросил работу.
Однажды он забрел к Димычу — небритый, вялый, полумертвый.
— У тебя водка есть? — спросил он с порога.
— Спиться захотел? — хмуро поинтересовался Димыч.
Птиц тяжело опустился на привычный стул возле письменного стола и буркнул:
— Ничего я не хочу. Катись оно...
Димыч сел за стол и мрачно пытался его разглядывать. Птиц еле слышно произнес, не глядя на друга:
— К чему теперь все?.. Ради чего?
— Ради чего? — переспросил Димыч. — Ради чего-то большего, нежели вздохи под луной. И я еще скажу: тебе повезло.
— Повезло?! — прошептал, не в силах поверить, Птиц. — Мне... повезло? Да от меня кусок отрезали, понимаешь? Из меня... душу вылили, а... а ведро осталось. Дурацкое ненужное ведро... Я пустой, Димыч, я мертвый. — Из его глаз медленно и страшно потекли слезы. — Если ее нет рядом, то меня тоже нет... Не могу я...
— Когда в комнате с зеркалом никого нет, то знаешь, что отражает это зеркало? — спросил вдруг Димыч.
Птиц, смотрящий куда-то внутрь себя, повернулся в его сторону.
— Что?.. — спросил он, ничего не понимая.
Димыч чеканно, слово за словом, произнес:
— В зеркале, в которое никто не смотрит, НИЧЕГО не отражается. Понимаешь? Она была твоим зеркалом. Это неправильно, дружище. Нужно любить ее не как зеркало.
— Я не знаю, как ее надо любить... Я просто люблю, и все... — Из глаз Птица побежали новые ручейки и потерялись в щетине на скулах. — Я могу за нее отдать... — он в отчаянии, словно сейчас, сию минуту, необходимо было совершить этот обмен, пошарил мокрыми глазами по стенам комнаты Димыча. — Я за нее все свои стихи отдам. ВСЕ. — Он вцепился в рукав Димыча и выкрикнул: — Ты меня понимаешь?! ВСЕ!!!
— Понимаю. Но тебе нужно научиться любить ее, не находя рядом с собой. Это невероятно сложно, но необходимо. Пойми. А поменяться на стихи... Тебе никто этого обмена не предложит. Потому что все твои стихи — не твои. Я ведь уже говорил тебе об этом... В этом вся штука.
Птиц наставил на Димыча черные зрачки сочащихся болью глаз, похожих на два пулевых отверстия, и просипел:
— Мои, не мои... К черту... Мне дышать нечем, Димыч. Будто еще чуть-чуть — и я захлебнусь этим кошмаром. Никогда бы не подумал, что это так больно. Лучше бы я ногу, что ли, потерял, вместо нее... Я раньше считал чокнутыми тех, кто в петлю лез или еще как-нибудь кончал из-за несчастной любви. Блажь, думал. А оно вон как...
Он уронил голову и крупно затрясся всем телом, сутулясь все больше, и наконец уткнулся лбом в край письменного стола, заваленного какими-то бумагами. Он плакал навзрыд, как ему доводилось плакать только в далеком детстве.
— Уйду... — услышал Димыч обрывки, заливаемые слезами. — К черту... Вены... порежу...
И тут раздался жуткий грохот — Димыч со всего маху ударил ладонью по столу. Птиц вздрогнул, оглушенный, и поднял голову. Димыч вскочил со своего стула и заорал так, что в бабкиной комнате сейчас же что-то упало, дробно раскатившись по полу:
— Вены?! Резать, говоришь?!
Он подскочил к испуганному Птицу, ухватил его за ворот и принялся яростно мотать из стороны в сторону, продолжая орать:
— Баба!!! Тряпка!!! Тебе чудо явили, тебе, кретину, великую Любовь даровали, а ты, получив по морде, обделался! Сукин сын! Больно тебе? Да ты не знаешь, что такое «больно»! Что ты знаешь о боли на последней стадии рака? Ни хрена ты не знаешь! Что ты знаешь о людях, которые в этой ситуации все равно не сдаются?! Ты никогда не слышал об этих людях, а они есть! Они не сдались, решив стоять до конца, и выжили! Слышишь ты?! Выжили! А ты? Тебе не стыдно?! Здоровенный лоб кровь себе решил пустить! Позорище! Вены режут трусы, недоноски и слюнтяи! Понял? ТРУСЫ, НЕДОНОСКИ И СЛЮНТЯИ! А ты борись, сволочь! Не смей сдаваться!!
Он брызгал слюной, тормоша Птица, и продолжал кричать — взъерошенный, красный, неистовый:
— Что, отняли ее у тебя, Еву твою? А? Отняли? Дурак!!! Никто! — слышишь ты? — никто не способен отнять ее у тебя! Даже если ее нет рядом с тобой, никто не отнимет у тебя ЭТОГО! Понимаешь?! НИКТО! Аты и заскулил, и сопли распустил... поэт, твою мать! Где твои стихи? Иди, пиши! Пиши, чтоб другие читали и знали, что есть такая Любовь и что, получив по зубам, вены резать не стоит! Нельзя резать, понял?! НЕЛЬЗЯ!..