Шрифт:
СВЯТАЯ ЦЕЦИЛИЯ
Пусть бархатный наряд тяжел — Под златом кос, под светом глаз Румянец розы вдруг расцвел, То вспыхнул, то опять погас — И от нее и до него Истомой все напоено, И не поймет он: есть иль нет Мгновенный смех и розы цвет.— Я вам нравлюсь?
— Конечно, — серьезно ответила Клара.
— Чем?
— Во-первых, у нас с вами много общего. Разные черточки, которые проявляются в нас непосредственно — или раньше так проявлялись.
— Вы хотите сказать, что я неважно использовал свои возможности?
Клара ответила не сразу.
— Знаете, мне трудно об этом судить. У мужчины, конечно, жизнь куда сложнее, а я была защищена от внешнего мира.
— Прошу вас, Клара, не увиливайте, — перебил ее Эмори. — Вы только поговорите немножко обо мне, ладно?
— Почему же нет, с удовольствием. — Она не улыбнулась.
— Вот какая вы милая. Прежде всего, ответьте на несколько вопросов. По-вашему, я очень высокого мнения о себе?
— Да пожалуй, нет — тщеславие у вас безграничное, но для людей, которые его замечают, это только забавно.
— Вот как.
— В сущности вы смиренный. Когда вам кажется, что вас обидели, вы погружаетесь в бездонное отчаяние. Скажу больше — вам недостает самоуважения.
— Опять в яблочко. Как вам это удается, Клара? Ведь вы мне не даете слова сказать.
— Ну конечно. Я никогда не сужу о человеке по его словам. Но я не договорила. Почему вы в сущности так неуверены в себе, хотя готовы всерьез уверять филистеров, что считаете себя гением? А потому, что вы придумали себе кучу смертных грехов и пытаетесь оправдать эту выдумку. Например, вы все твердите, что вы — раб коктейлей.
— Так оно и есть, потенциально.
— И уверяете, что вы бесхарактерный, безвольный.
— Да, абсолютно безвольный. Я — раб своих чувств, своих вкусов, своего страха перед скукой, своих желаний…
— Неправда! — Она ударила одним стиснутым кулачком по другому. — Вы — раб, закованный в цепи раб, но только своего воображения.
— Это интересно. Если вам не надоело, продолжайте.
— Я заметила, что когда вам хочется лишний день не появляться в колледже, вы действуете вполне уверенно. Вы не принимаете решения, пока вам еще более или менее ясно, что лучше — прогулять или не прогулять. Вы даете своему воображению поиграть несколько часов с вашими желаниями, а потом уж решаете. А воображение, естественно, подсказывает вам миллион оправданий для прогула, так что когда решение приходит, оно уже неправильное. Оно пристрастно.
— Да, но позволять воображению играть в запретные игры, разве это не отсутствие силы воли? — возразил Эмори.
— Милый мой мальчик, вот тут-то вы ошибаетесь. К силе воли это не имеет никакого отношения. И вообще это только лишние, ничего не значащие слова. Чего вам недостает — это здравомыслия, умения понять, что воображение подведет вас, дай ему только волю.
— Черт побери! — удивленно воскликнул Эмори. — Вот этого я не ожидал.
Клара не злорадствовала. Она сразу заговорила о другом. Но он задумался над ее словами и пришел к выводу, что она отчасти права. Он чувствовал себя, как фабрикант, который обвинил служащего в нечестности, а затем обнаружил, что это его родной сын из недели в неделю подделывал записи в книгах. Его бедная, оклеветанная сила воли, которую он так упорно отрицал для обольщения себя и своих друзей, стояла перед ним, омытая от грехов, а здравомыслие под конвоем шагало в тюрьму, и рядом, насмешливо приплясывая, бежал неуемный бесенок — воображение. Клара была единственным человеком, с которым он советовался, самолично не диктуя ответа, — Клара да еще, может быть, монсеньер Дарси.
Как он любил проводить время с Кларой! Ходить с ней за покупками было поистине мечтой эпикурейца. В магазинах, где ее знали, о ней перешептывались как о «красавице миссис Пейдж».
— Помяните мое слово, она-то недолго останется одинокой вдовой.
— А ты помалкивай, она и без твоего мнения обойдется.
— Надо же, какая красавица!
( Входит старший приказчик. Продавщицы умолкают, а он с улыбочками устремляется к покупательнице.)
— Она, говорят, из высшего общества?
— Да, только теперь, я слышала, с деньгами у нее плохо.
— Ох, девушки, но до чего же хороша!
А Клара всех одинаково дарила своей лаской. Эмори подозревал, что в магазинах ей делают скидку, когда с ее ведома, а когда и нет. Он видел, что она отлично одевается, что в доме у нее все высшего качества и что обслуживает ее всякий раз старший приказчик, а то и хозяин магазина.
По воскресеньям они ходили иногда вместе в церковь, — он шел рядом с ней и упивался тем, как капельки влажного воздуха оседают на ее щеках. Она была очень набожна, с самого детства, и одному богу известно, на какие высоты она возносилась и какую силу там черпала, когда стояла на коленях, склонив золотые волосы, озаренные светом витражей.