— Я думаю, было бы разумнее всего последовать совету Консепсьон и отказаться от воскресного выступления.

— Нет!

— Но, Луис, ты…

— Больше ни слова об этом, Эстебан, или я перестану считать тебя своим лучшим другом.

Вернувшись домой, мы встретили Консепсьон, только что приехавшую из Альсиры. Она приняла нас на редкость любезно. Казалось, жена Луиса пытается развеять тучи, нависшие над нашей куадрильей, и я, даже зная правду, не мог не восхищаться ее актерским талантом, хотя к этому чувству примешивался ужас.

Второе письмо Луис получил в пятницу после полудня. Столь же лаконичное, как и предыдущее, оно дышало той же ненавистью:

«Мертвые мстят. Неужто Валенсийский Чаровник позабыл об этом? Пакито придется заплатить».

Луис попытался презрительно хмыкнуть. Пока он рвал письмо с гораздо большей яростью, чем подобало человеку, не задетому за живое, я поднял конверт. Штемпель свидетельствовал, что письмо отправили вчера из Альсиры, из Альсиры, куда Консепсьон ездила за покупками! Теперь мое решение созрело окончательно.

— Луис… Оба мы с тобой знаем, как относиться к подобным вещам… Но мои нервы, видно, намного слабее твоих. Предлагаю немедленно собрать чемоданы и ехать в Линарес. Ты, по крайней мере, сможешь целый день отдыхать перед корридой, а у меня полегчает на душе.

По глазам Луиса я понял, что мое предложение полностью отвечает его собственным желаниям и что, взяв на себя тревогу, которую ему так трудно скрыть, я спас самолюбие друга.

— Ладно, Эстебан, если тебя это успокоит… — И он смеясь добавил: — Мне нужно, чтобы ты был в хорошей форме!

Консепсьон горячо одобрила наше решение.

— Пойду собирать чемоданы. Если хотите, мы сможем выехать через час.

— О нет, только не ты!

Она сделала вид, будто не понимает, в чем дело, а Луис и в самом деле ничего не понял.

— Что с тобой, Эстебан? Ты не хочешь, чтобы Консепсьон ехала с нами?

— Я думаю, что… так будет лучше.

Мне показалось, что в глазах Консепсьон блеснули слезы.

— Ты хочешь отстранить меня от ваших дел, Эстебан? — шепнула она.

С каким облегчением я влепил бы ей пощечину! А Луис продолжал настаивать:

— Почему Консепсьон не должна ехать с нами?

— Потому что мы… мы едем в Линарес…

Но она прервала мои сбивчивые объяснения:

— Я буду тебе очень признательна, Эстебан, если ты позволишь мне самой решать, что делать.

Какая дрянь!

Мы остановились на часок в Альбасете, и я воспользовался случаем, чтобы предупредить Марвина и Рибальту. Я полагал, что чем больше народу соберется вокруг Луиса, тем лучше он будет защищен от всякого рода преступных покушений. Сам я намеревался в день корриды не отходить от матадора ни на шаг. Путешествие прошло довольно тускло — разговаривать никому из нас троих не хотелось. Погруженный в свои мысли Луис с трудом скрывал нервозность, а я, замечая его состояние, все больше тревожился. Сумеет ли он взять себя в руки на арене? Консепсьон застыла в неподвижности, и только ее горящие глаза все время искали мои, словно ища объяснения. Для нее я был единственным серьезным препятствием. У Консепсьон хватило ума сообразить, что я добрался до истины. А ведь всем известно, на какие уловки и хитрости способны ради достижения своих целей люди, одержимые навязчивой идеей. Я вел машину, но мне лишь с превеликим трудом удавалось сосредоточивать внимание на дороге.

Рибальта и дон Фелипе приехали в отель «Сервантес», где мы остановились, ночью. Рано утром Марвин зашел ко мне в комнату.

— Мне показалось, дон Эстебан, что я вам нужен и вы позвали меня неспроста. Я не ошибся?

— Нисколько, амиго. Луис в смертельной опасности. Помогите мне его защитить.

Детектив закурил и, выпустив через ноздри длинную струю дыма, осведомился:

— Что-нибудь новенькое?

— Еще бы!

Я рассказал ему о письмах и о том, какое вредоносное воздействие они уже оказали на тореро.

— Пакито — тот мальчик, который погиб в Линаресе во время последнего выступления дона Луиса перед отставкой?

— Да.

— Кем он был?

Я рассказал историю Пакито в общих чертах, не упоминая о материнской привязанности Консепсьон, чтобы детектив не мог сделать единственно правильного логического заключения. Рассказ явно показался ему не слишком убедительным.

— Ничего не понимаю… молодой мексиканец, по сути дела, оставшийся без родных… кому могло взбрести в голову мстить за его смерть?

— Понятия не имею. А может, под внешним желанием отомстить скрывается что-то другое?

— Возможно… Но в таком случае зачем понадобилось предупреждать дона Луиса, если этого не сочли нужным делать для Гарсии, Алохи и Ламорильо?

— Не исключено, что из какой-то утонченной жестокости… Луиса достаточно хорошо знают, преступнику, наверное, известна его нервозность, и он наслаждается страданиями жертвы…

— Значит, он видит эти страдания?

— Я уверен, что враг присутствует на выступлениях и что троих тореро убили лишь для того, чтобы вогнать Луиса в панику.