Миновав низкое мрачное здание таможни, Кардель уселся на каменной лестнице у самой воды и стал ждать. То и дело причаливали лодки на Корабельный остров.

— Подвинься, а то веслом в жопу въеду! — крикнула ему сидящая на веслах здоровенная тетка и захохотала.

По привычке ответил в том же духе, но ему было не до перепалки — опять проклятая якорная цепь впилась в культю и грызла ее немилосердно. За спиной будто повесили толстое одеяло: он уже слышал многоголосый ропот толпы на набережной. Если вдуматься… бредет сейчас неверной походкой Эмиль Винге по Городу между мостами, а в руках у него не одна судьба, а две. Вернется или нет? После запоя слаб человек… хватит ли воли?

Часы идут, солнце жарит немилосердно и тут он почувствовал, что на него упала тень. Не сразу и неохотно открыл глаза и поднял голову. Рядом стоял Эмиль Винге и все еще дрожащей рукой протягивал ему буханку хлеба с отщипнутным гребешком и несколько шиллингов сдачи.

— Чуть не купил перегонного на весь далер… — сказал он задумчиво.

— И что помешало?

Эмиль ответил не сразу. Долго смотрел на Бекхольмен, туда, где Балтийское море окончательно прощается с Городом между мостами.

— Я приехал в Стокгольм, чтобы найти часы брата. Хотел заложить. Денег на волку хватило бы на всю (оставшуюся жизнь. Но часы оказались в закладе, и если бы я нашел ломбард, получил бы от ростовщика гарантию, передал билет сестре и получил бы от нее деньги. Мне-то что за разница?

— А сейчас? Что изменилось?

— Если я вам помогу… хорошо, я буду вам помогать. При одном условии: вы поможете мне найти Бьюрлинга.

Кардель задумался, нашел глазами камушек на лестнице и злорадно спихнул его в море.

— Бьюрлинга… это часы, что ли? А зачем он вам теперь-то, этот Бьюрлинг?

— Это не простой вопрос… Чтобы быть кратким: если я сделаю для вас то, что мой брат сделать уже не в состоянии, то эти часы… в общем, у меня будет право считать, что я их заслужил. Достаточно вам такого объяснения?

Кардель с облегчением кивнул.

— Даю слово. Вы помогаете мне, я помогаю вам.

Эмиль Винге посмотрел на ослепительную игру солнечных зайчиков в заливе, потер глаза и огляделся, словно видел все вокруг впервые в жизни.

— Кардель… какой у нас нынче год?

— Сделайте одолжение… называйте меня Жан Мишель.

Жан Мишель Кардель… только один человек на земле называл его данным при крещении именем.

Сесил Винге.

Они выбрали самое быстрое и самое дешевое средство передвижения — на грузовых телегах, сзади, среди мешков и ящиков. Чем быстрее доставишь груз, тем больше получишь: поэтому для владельцев таких телег не существовало понятий «слишком рано» или «слишком поздно»; они колесили по дорогам страны чуть ли не круглосуточно.

Эмиль Винге беспрерывно вертелся, пытался более или менее удобно пристроить спину к своему кофру и раздраженно отмахивался от зудящей комариной свиты, которая сопровождала их от самого Стокгольма. По сторонам дороги темнел густой нескончаемый лес; редко-редко, там, где крестьяне решались взяться за топор и расчистить непроходимые заросли, видны были луга и небольшие поля ржи.

— Позвольте мне вкратце поведать, как я понимаю нашу задачу, — сказал Винге после продолжительного молчания.

И опять замолчал — видимо, приводил мысли в систему.

— Прежде всего мы должны выяснить самое главное: имело ли место преступление? Можно ли верить рассказу фру Коллинг? Возможно, горе лишило ее способности к здравомыслию и нашептывает бредовые подозрения? Думаю, первым делом надо сделать собственные выводы относительно волчьих стай в Тре Русур.

Карделю тоже досаждала летучая нечисть — он надвинул шляпу на самые брови и то и дело отгонял зудящих над самым ухом кровососов пучком сухих былинок.

— Волки — сказка для младенцев. Волки… где это слыхано, чтобы волки нападали на человека? Летом, когда в лесу другой жратвы от пуза? Я еще могу понять — в феврале-марте. К концу зимы они от голода забывают про всякую осторожность.

— Вот видите. Но… волки или не волки… поскольку убийство имело место, следует определить, в лесу ли оно произошло или где-то еще. Осмотреть окрестности…

— До этого я и сам догадался.

Природа не поскупилась, вытащила из своих сундуков самый роскошный летний наряд, какой только можно вообразить. Решила, наконец, вознаградить людей за страдания, принесенные минувшей, на редкость лютой зимой. А иссушающая жара, видимо, осталась уделом одного Стокгольма. Сочно желтели огражденные частоколом поля, обещая богатый урожай, — впервые за несколько лет.