Интересно, думал Глеб, когда Чак покончил с собой, все только об этом и говорили. Шутили, кто будет следующим, обсуждали, кто виноват. А тут - словно отрезало. Или в молодости нам казалось, что смерть - далеко. А сегодня понимаем - не так уж много осталось. Может, меньше половины жизни. Когда-то мы с Таней придумали, что хорошо бы иметь встроенный предсказатель, чтоб подавал сигнал, как на пейджер: сегодня вы прожили полжизни. Или еще, подумал он, хорошо бы вести учет живых и мертвых знакомых, чтобы заметить, когда количество сравняется. Впрочем, еще не скоро. Сейчас, не считая старших родственников, едва ли наберется полдюжины. Конечно, если дальше будет прибывать такими темпами…

Глеб снова подумал о Снежане. Обитатели Хрустального вели себя так же, как одноклассники: о мертвых не говорили. Может, он не прав: именно в молодости смерть кажется такой близкой, что о ней все время думаешь и говоришь, а с возрастом приучаешься загонять ее на кромку сознания, в первый круг персонального ада, где живут твои мертвецы.

Глеб снял трубку и набрал домашний номер Бена.

–  Привет, - сказал Бен, - как дела?

–  Нормально, - ответил Глеб, - а у тебя?

–  Круто, только у меня мама умерла, - как обычно радостно сказал Бен.

Глеб запнулся: его мысли о смерти отозвались быстро и пугающе.

–  Боже мой. А что случилось?

–  Боюсь, процессор сдох. Вентилятор последнее время плохо работал.

–  Блядь, - выдохнул Глеб.
– Я-то уж подумал…

Неловко: старую шутку про чайника, который звонит программисту, когда у того перегорела материнская плата, и приносит соболезнования по поводу смерти мамы, Глеб знал лет пять, не меньше. Никогда не предполагал, что сам попадется.

Бен расхохотался.

–  Нет, это ты меня извини, я как-то не сообразил, как оно звучит…

–  Слушай, - сказал Глеб, - мне бы с тобой поговорить. Подъехать к тебе можно?

–  Давай, конечно. Я раньше двух не ложусь. Я тебе картинку отмылю, как ехать.

Через час Глеб уже поднимался по широкой лестнице. Старый дом в стиле модерн располагался в одном из посольских переулков Замоскворечья. Огромная металлическая дверь утопала в лепной нише, точно вход в бункер посреди гипсового сада. Открыл мальчик лет десяти.

–  Вы к папе?
– спросил он.

Вот уж не знал, что у Бена с Катей есть дети, подумал Глеб и кивнул, осматривая чистенькую прихожую.

–  Проходите. Папы сейчас нет, но вы можете его подождать.

–  Но я же с ним говорил час назад, - удивился Глеб.

–  Папа ушел еще утром, - спокойно сказал мальчик.
– Вы, наверное, с дядей Беном говорили.

Из глубины квартиры доносились звуки, будто кто-то поднял крышку рояля и пустил туда побегать мышь.

–  Я думал, Бен и есть твой папа.

–  Дядя Бен - муж тети Кати, - внес ясность мальчик.
– Мой папа - Саша Казанцев. Я - Миша.

–  Ааа, - протянул Глеб, окончательно запутавшись. Кругом слишком много людей. Каждый новый знакомый обрастал таким количеством близких и соседей, что достижение точки равновесия между мертвыми и живыми, видимо, возможно только в случае глобальной катастрофы.

–  Тогда вам в его офис, - и мальчик ткнул пальцем в коридор направо.
– Там дверь открыта, увидите.

Глеб пошел по коридору, дивясь необъятным размерам московских квартир. Похоже, никто из знакомых не живет как люди - все делят дом с другими, зачастую чужими: вероятно, потому что жилье в Москве дорого.

Впрочем, после Хрустального и сквота Луганова квартира Бена поражала чистотой и строгостью. Однотонный палас приглушал шаги, двери закрыты - только одна приотворена, и в большой гостиной Глеб разглядел девочку лет шести - она мучила позолоченную арфу. Наконец, Глеб достиг офиса.

Небольшая комната была до самого потолка уставлена самодельными фанерными шкафами. Провода торчали из раскрытых ящиков, в центре на большом столе стояло несколько распотрошенных компьютеров, вдоль стен - штуки четыре работающих. За одним сидела Катя Гусева и работала в "Фотошопе". Над ее монитором Глеб увидел распечатанную на принтере фотографию Шварцера с крупной подписью: "А это что за говно?"

–  А где Бен?
– спросил Глеб.

–  На кухне, - ответила Катя, - он сейчас занят. У него мама сгорела, он страдает.

–  Ни фига я не страдаю.
– Бен вошел в комнату.
– А вот пока меня не было, эфэсбэшники не звонили?

–  Нет, не звонили.
– Катя повернулась к ним спиной.

–  А что у тебя с ФСБ?
– спросил Глеб. Десять лет назад при мысли о звонке из КГБ он покрылся бы холодным по?том. А сейчас - ничего, спокойно беседует. Демократия, одно слово. Теперь их можно не бояться.

–  А, вроде был разговор, чтобы я им коды подобрал: сотовые переговоры ломать, - сказал Бен.
– Я, правда, откажусь, скорее всего. Платят больно мало.