– Но ведь это саботаж перестройки, - сказал Варравин.

– Фраза Иосифа Виссарионовича, - возразил я.
– Легче всего вынести безапелляционный приговор, но будет ли от этого польза делу? Я знаю наши министерства, главки, тресты; у людей множество разумных предложений, но молчат! Отчего? Боятся? Или совестятся проситься на прием к премьеру нескромно? Раньше ждали вызова; настало время реального дела - не готовы, замерли... То мы вас триста лет в ярме держали, то русско-немецкие государи - вас вместе с нами, то Сталин учил винтиковой механике беспрекословного исполнения приказа, спущенного сверху, - не до инициативы... Я читал в газете предложение: освободить первые этажи от множества мелких организаций, чтобы сдавать в аренду под кафе, танцзалы, клубы по интересам, - живые деньги пошли б Советам депутатов... Ответ один и тот же: <А куда денем людей, работающих в ненужных организациях?> Инициатива, право на индивидуальный труд, все замечательно... А почему же до сих пор нет разрешения на регистрацию кооперативных строительных фирм? <Шабашники за длинным рублем погонятся, государство останется без рабочих рук>.
– <А не забирайте фонд заработной платы у стройтрестов. Если рабочий государственного предприятия получит не только свою заработную плату, но и ту, что причиталась его коллеге, который ушел в кооператив, он же горы своротит... На чем угодно можно экономить, только не на оплате за добрый труд...> Ну и что? А ничего... Внес предложение разрешить строительство кооперативных больниц и клиник. <Не замахивайтесь на бесплатную медицину, это достижение социализма!> Значит, кооперативную квартиру можно строить, а больницу - нет? Бесплатное жилье - тоже завоевание социализма, но ведь придется скорректировать вопрос оплаты - понятно, подняв заработную плату или же помогая людям получать дополнительный заработок...

– Вы честно говорите, - заметил Варравин.
– Спасибо вам за это.

Не скажу, чтоб мне были безразличны эти его слова, нет. Они мне были приятны. Поэтому я и продолжил:

– А теперь о Горенкове... Как только опубликовали проект закона о социалистическом предприятии, он собрал совещание, попросил отдел труда и зарплаты, плановиков и снабженцев принести все постановления и приказы, коими те руководствовались. Принесли сотни папок. И он, оглядев их, сказал: <На макулатуру! Преступно в наше время жить запретами сорок шестого года!> Сколько же пошло на него жалоб! Главный плановик подал в отставку, перешел в другой трест и айда строчить по всем инстанциям: <Самоуправство>. Писал и мне. Я лично возглавил комиссию, навет отмел. Но ведь помимо меня существует еще немало инстанций... Потом возьмите дело с росписью Дворца культуры, который он сдал на семь дней раньше срока... Москва спустила ему на это дело сто тысяч; Горенков обратился в местное отделение Союза молодых художников и подписал с ними договор на двадцать тысяч - и ребята счастливы, и его коллектив, потому что на сэкономленные деньги он построил тридцать садовых домиков и премировал ими передовиков. Немедленно возникли контролеры: <Где экономия, отчего не думаете о государственных интересах?>– <Государство - это мы>. Разве такое прощают? <Превышение премиальных фондов, самоуправство, экономический произвол, в городе зарплату нечем платить, а он дома раздает!> <Работайте, как наш коллектив, - будет чем платить зарплату!> И - весь ответ. Словом, когда я был в отпуске, его арестовали, за месяц успели сломать слабаков, те дали показания, а Горенков в суде не произнес ни слова: <Разбирайтесь без меня>. Обиделся. А в драке обижаться нельзя. И его смяли. Впрочем, не его - тенденцию. И это очень тревожно...

– Вы готовы продолжать борьбу за Горенкова?

– Бесспорно. На любых уровнях. Однако, надеюсь, вы понимаете, что это не просто: на многих ключевых постах сидят те же самые люди, которые истово служили концепции Леонида Ильича и верного ему Михаила Андреевича. Тем не менее я готов, поэтому и подал в отставку, чтобы не было упреков в том, что, мол, давлю авторитетом.

III Я, Иван Варравин

_____________________________________________________________________

В комнате для свиданий я сидел уже десять минут; зарешеченное окно, привинченный к полу табурет и обшарпанный канцелярский стол, ничего больше. Я привык к тому, что такая мебель обычно скрипит и качается, писать неудобно, а писать, видимо, предстояло много, поэтому приладился коленями, загодя попробовав, как можно будет работать, но, к удивлению своему, обнаружил, что маленький столик был словно вбит в пол, никакого шатания. Впрочем, ничего удивительного, подумал я; в каждой колонии есть слесарные мастерские; недоделки местной промышленности надежно исправляют за решеткой; впору внести предложение: <Создадим кооперацию между промышленностью и тюремным ведомством>– колонии, как промежуточный этап между фабричными разгильдяями и требовательным покупателем, стопроцентная гарантия качества.

Сержант ввел в комнату невысокого человека в бушлате; тупорылые башмаки, нога не по росту большая, сорок четвертый размер; советские джинсы с выпирающими коленками, заштопанный свитер домашней вязки (жена с ним развелась: <Будь он проклят, никогда не прощу того, что он сделал, детям ненависть завещаю и внукам>); лицо запоминающееся; серебряная седина - так некоторые женщины красятся, - подбородок с ямочкой, запавшие щеки и внимательные глаза прозрачно-зеленого цвета.

– Вы Горенков Василий Пантелеевич?
– спросил я, смутившись самого вопроса, слишком уж он был неравным, начальственным.

– Я, - ответил Горенков, чуть усмехнувшись.

– Меня прислали из газеты... Мы разбираемся с вашим делом... Я неделю работал в городской прокуратуре.

– У вас сигареты нет?
– перебил он меня.
– Угостите, пожалуйста.

Я протянул ему пачку <Явы>, он закурил:

– То, что там работал чужой, я понял позавчера: вызвал помощник прокурора, предложил пройти медицинское обследование, <мы вас сактируем>... У меня подозрение на туберкулез, есть основание выпустить... Но, как понимаете, я отсюда добром не выйду, только если лишат гражданства и вышлют...

– Вас тут на какую работу поставили?

– Лесоповал.

– По профессии вы инженер-экономист?

– По профессии я дурак. Знаете, что такое дурак? Думаете, глупый недоросль? Не-а. Дурак - это тот, кто верит в правду, в слова, произносимые с трибун, - вот что такое дурак. Когда эта профессия вымрет, мы погибнем. Окончательно. А пока еще в стране есть дураки, можно надеяться, что отчизна не развалится...

...Мама часто рассказывает мне про отца; его арестовали в сорок девятом; раненого осенью сорок первого взяли в плен, в концлагере он вступил в Сопротивление, ему поручили войти во власовскую Русскую освободительную армию, работал в их газетах, отступал вместе со штабом Власова в Прагу, там участвовал в его пленении, получил за это орден Красного Знамени, а в сорок девятом забрали как изменника родины... Его реабилитировали в пятьдесят четвертом, через год родился я, а когда мне исполнилось два, он умер от разрыва сердца; хоронили его с воинскими почестями, были речи и огромное количество венков. Когда я стал комсоргом в классе, а потом секретарем, мне приходилось часто выступать на встречах и конференциях. Сначала это все было в новинку, я волновался, подолгу писал конспекты речей, но потом пообвыкся, наработал несколько расхожих стереотипов и научился не заглядывать в бумажку - это особенно нравилось, поэтому на журфак меня рекомендовал горком комсомола. Весною семьдесят восьмого я писал курсовую; мама предложила устроить встречу с Надеждой Петровной, директором их библиотеки, - она и ветеран войны, и кандидат философии, и отец ее был участником штурма Зимнего, словом, кладезь информации, прекрасный типаж для большого интервью. Надежда Петровна пришла к нам - у нее матушка парализованная и очень капризная, а жили они в одной комнатушке. Мы начали работать, просидели долго, а когда я, проводив ее домой, вернулся, мама сказала: <Ванечка, а не поменять ли тебе профессию? Ты ведь совсем не умеешь слушать>.
– <Это как?
– опешил я.
– Я спрашивал, она отвечала, я набрал поразительный материал>.
– <У тебя в глазах не было интереса... Надежде Петровне было с тобой скучно. Ты просто спрашивал, а она просто отвечала. Ты не болел ею. А твой отец к каждому человеку относился как к чуду, он любовался собеседником, придумывал его, открывал в нем такое, что тот сам в себе и не предполагал... Твой отец был настоящим журналистом, потому что верил в тайну, сокрытую в каждом, с кем встречался. Просто слушать - ничего не значит, Ваня... Просто слушать и просто говорить - это безделица. Если ты живешь словом, произносимым другим, тогда ты не журналист, а так... Репортер должен быть влюбчивым человеком, понимаешь?>

...Я потом долго тренировался перед зеркалом, говорил с несуществующими собеседниками, наигрывал доброту во взгляде, репетировал улыбки, гримасы сострадания, сочувствия, жадного интереса. На первых порах помогало, но все перевернулось, когда я напечатал в молодежке очерк о дворовых хулиганах и их главаре Сеньке Шарикове; меня поздравляли <гвоздевой материал>; вечером в редакцию пришла его мать: <Что ж мне теперь делать, когда Сеньку посадили? У меня двое малышей, я по ночам работаю на станции - на двенадцать рублей больше платят за ночные дежурства... С кем мне детишек оставить? Они ведь, когда просыпаются, плачут, воды просят, на горшок надо высадить, а Женя и вовсе писается, подмывать надо, это ж все на Сеньке было... Тимуровцев хоть каких пришлите...>

...Я провел с детьми Шариковой две ночи, добился освобождения Сеньки (начальник отделения милиции на меня не смотрел, играл желваками, мужик совестливый, пенсионного возраста, терять нечего).

– Вообще-то, - говорил он скрипучим, безнадежно-канцелярским голосом, - сажать надо не его, а ваших комсомольских говорунов. Что ребятам во дворе делать? Ну что?! Спортплощадки нет? Нет. Подвалы пустые? Пустые. Но танцзал - ни-ни, запрещено инструкцией... В библиотеке интересные книги на дом не дают, да и очередь на них... Придет какой ваш ферт в жилете и айда ребятам излагать о Продовольственной программе или про то, как в мире капитала угнетают детский труд... А у Сеньки с его братией от вашего комсомольского занудства уши вянут... Им - по физиологии - двигаться надо, энергию свою высвобождать... А вы - бля-бля-бля, вперед к дальнейшим успехам, а его мать девяносто три рубля в месяц получает... На четверых...