— Моя редакция направила меня, месье Пикассоль, с целью большой статьи о вашей замечательной организации.

Покраснев от удовольствия, маленький человек поспешил ответить:

— Как это забавно, месье Моро!.. Представьте себе, не позднее как вчера я говорил моему совету управляющих, что удивлён, как это до сих пор не появился репортаж о нашей колоссальной деятельности… Я думаю, это было интересно читателям!

— И превосходно для вашей репутации! — добавил любезно Моро.

— Превосходно, действительно… Я сказал бы даже: необходимо! Я считаю, в последнее время слишком недооценивают серийное производство мебели… Это совершенно недопустимо и несправедливо! Сколько раз, скажите, вы сами слышали от многих людей фразу с оттенком пренебрежения перед современным интерьером: «Ужасно! Говорят, это привезли прямо из «Мебельных галерей»… Такого рода суждения просто возмутительны! Что касается меня, я верю в серийное производство мебели…

— И правильно делаете!

— В конце концов, оно не хуже, чем какое-то другое! Простые и практичные формы наших изделий прекрасно гармонируют с внутренним убранством современных жилищ. С меня уже довольно этого всеобщего возмущения моими кушетками и раскладными кроватями! Я не хочу больше выслушивать плоских шуточек всяких сочинителей, завидующих моему коммерческому успеху, по поводу моей продукции! Это необходимо прекратить немедленно, и я надеюсь, ваш репортаж поможет нам в этом и всё поставит на свои места.

Жюль-Пикассоль, охваченный справедливым гневом, возвышался над письменным столом. Несмотря на это, он всё- таки казался Моро маленьким.

Я такой же руководитель, как и другие, может быть, даже более добросовестный, нежели многие! В наше время всё должно переходить на промышленную основу! Эра художественной мебели, производство которой требовало многих месяцев работы, прошла! Эти архаичные методы должны уступить место новым потребностям клиентуры, которая желает незамедлительно иметь обстановку и не имеет даже времени для выбора… Откровенно говоря, месье Моро, что думаете вы: если можно, ничего не делая, выиграть многие миллионы в Национальной лотерее, согласится ли покупатель годами ждать мебель, которая ему нужна? Что он сделает?

— Он побежит в «Мебельные галереи»…

— Конечно!

Жюль Пикассоль чувствовал себя вождём крестового похода: похода за серийную мебель. Он продолжал с горячностью:

— Вот это вы и должны заставить понять ваших читателей! Нужно, чтобы они раз и навсегда уяснили себе, что покупать старинную мебель (между прочим, вам не хуже моего известно, что весь настоящий антиквариат давно уже продан, перепродан, он весь изучен и тщательно хранится!), покупать старинную мебель — это признак некоторой отсталости. Представьте себе, что люди в эпоху Возрождения упрямо старались бы жить среди мебели средневековья! Если бы так происходило, то никакого бы Возрождения и не было, месье, и ничего вслед за ним! Ничего! Я уверен, что иметь современную обстановку сегодня необходимо, чтобы не отставать от эпохи, чтобы не впасть в старчество. Несомненно, ваш литературный дар поможет вам развить на страницах газеты эту тему, столь необычную, сколь и грандиозную… Чтобы облегчить вам задачу, я доставлю себе удовольствие лично показать вам мои мастерские. Вы сможете увидеть, как Жюль Пикассоль организовал работу пятисот работников! Пятьсот, месье Моро! Ни одним меньше! Это вам говорит о чем-нибудь?

— О да! Это говорит о многом…

— И я скажу вам, вы сможете выгодно отличиться перед другими, у которых не возникло мысли посетить меня, поскольку вы единственный в мире журналист, которому я открою маленькие секреты моей фирмы.

И он уже увлекал за собой опешившего Моро, который не различал даже пунктуации в этом потоке слов. Лифт доставил обоих на вершину этого мебельного храма, то есть на десятый этаж. Большая витражная дверь открылась, и Моро проник в святилище.

… Под огромным стеклянным куполом в мареве древесной пыли туда-сюда сновали рабочие и их подручные, утаптывая горы стружек. С нижнего этажа поднимался глухой и монотонный шум станков. Непрекращающаяся вибрация сотрясала, казалось, не только всё помещение, но и тех, кто там работал. С головокружительной быстротой вращались шкива станков; приводные ремни передавали это вращение, и изделия из дерева подавались одно за другим, все абсолютно одинаковые… Действительно, впервые в жизни журналист попал на мебельный «завод»: он был потрясён этим зрелищем. Два разных слова «завод» и «мебель» были совершенно несовместимы: они друг другу противоречили… Только безумная лихорадка нашего времени могла допустить такое кощунство, как беспощадная коммерциализация одной из художественных отраслей промышленности, которая с давних пор умела себя защитить от наступления так называемого прогресса.

Моро, однако, был чужд духу ретроградства. В своих скудных статьях, как умел, он проповедовал даже необходимость быть в духе своего времени, однако воздерживался, как и многие люди, проводить сравнение между серийной мебельной продукцией наших дней и тем производством, которое было пятьсот лет назад. Мастерская столяра или краснодеревщика была, вероятно, настоящим музеем, где хранились цеховые традиции, передающиеся от поколения к поколению. Нужно было любить своё дело и старательно трудиться, между тем как на заводе Пикассоля главное — продукция любой ценой, с минимальными затратами времени, чтобы снизить себестоимость.

Журналист не мог что-либо ясно различить в этой ныли, он спросил у директора:

— Что они здесь изготовляют?

— Подлокотники для кресел, которые будут собраны в другом цеху. Я практикую конвейерный метод работы, как при производстве автомобилей… Необработанные детали подаются этим подъёмником, и вот вы их видите отполированными и отлакированными в другом конце цеха. Все они пронумерованы, и остаётся только пригнать их к спинкам или сидениям с соответствующими номерами, изготовленным в это время в цехах 8 и 9…

Жюль Пикассоль созерцал своё творение с гордостью. Глубоко вдохнув запах древесных опилок, он высокопарно заявил:

— Вы видите всех этих работающих людей? Если бы меня здесь не было, все они были бы безработными! Для них я само провидение!

Моро предпочёл не отвечать. Он смотрел на рабочих в синих спецовках, стоящих один за другим, облитых потом, покрытых пылью и согнувшихся над конвейером, который никогда не остановится. И он не смог удержаться, чтобы не подумать ещё раз о мастерах прошедших времён… Он представил себе, хотя никогда не видел, маленькие мастерские, помещающиеся за лавкой, где руки создателей настоящих художественных изделий чеканили древесину дуба с большей ловкостью и изяществом, чем кружевницы Валенсии, работающие с тканью. Он неожиданно постиг пропасть, существующую между подлинным искусством и коммерцией, между старым укладом труда и новым. И он, наконец, понял, почему