— Страховка покроет ваши убытки, — попытался ободрить его я.

— Семейную реликвию она не заменит. — Атертон с тяжелым вздохом открыл ящик стола. — Слава богу, у нас есть журналы учета драгоценностей, и грабитель их, как ни странно, не забрал.

Я и впрямь был удивлен. Имея на руках журнал, мы могли разослать описание украденного по ломбардам. Либо вор не знал о подобной практике ювелиров, либо планировал вывезти добычу из Лондона.

Атертон с щелчком закрыл ящик.

— Если даже драгоценности удастся найти, страховка мою репутацию не спасет. Доверие — это вопрос общественного мнения. Одна неприятная история в газетах способна его разрушить.

Это мы с Корраваном представляли себе совершенно четко и без Атертона.

— Уже пошли слухи, — горько сказал ювелир. — Вероятно, теперь мне конец.

Содрогнувшись всем своим тощим телом, он добавил:

— Не знаю, как сообщить об этом Майне.

После этих слов я вновь невольно проникся к нему сочувствием. Атертон был прав: даже если мы обнаружим драгоценности, его имя до конца жизни будут связывать с грабежом и убийством.

— Вы с мистером О’Салливаном владели равными долями в предприятии? — задал вопрос Корраван.

— О да, мы с самого начала были равноправными компаньонами, — ответил Атертон, и в его глазах вспыхнул неприятный огонек.

Я вновь отметил: он настороже.

Интересно… Если они были равноправными партнерами, отчего на дверях лавки не фигурирует имя О’Салливана? Я промолчал. У Корравана свои методы. Он придерживал важные вопросы, словно козыри в рукаве, и задавал их в подходящий момент.

— Что насчет его супруги? — спросил Корраван.

— Аделия? Она в больнице.

Атертон явно растревожился, вспомнив о жене О’Салливана, и я с радостью подумал: все же он не совсем бесчувственный сухарь.

— Мы ее навестим, — продолжил Корраван.

— Мы сочувствуем вашей утрате, — добавил я.

— Да, спасибо, — буркнул Атертон, покосившись на сейф.

Я сдерживался, пока мы не вышли на улицу, и лишь там поделился с Корраваном: вероятно, многие сочли бы настоящим несчастьем гибель компаньона, а не потерю денег.

Больница на Денмарк-стрит находилась недалеко от ювелирной лавки. Дождь почти прекратился — с неба падали лишь редкие капли. Мне в этой больнице раньше бывать не доводилось, а вот Корраван уверенно открыл дверь и сразу повернул из холла налево, к кабинету. Услужливый клерк просмотрел список пациентов и сообщил, что миссис О’Салливан лежит в женском отделении, на третьем этаже.

Палата оказалась узкой и длинной, словно огромный железнодорожный вагон с пыльными, давно не мытыми окнами. Впрочем, на серых стенах висело несколько довольно живеньких картин, в палате пахло свежевыстиранным постельным бельем, а деревянные половицы были вычищены до блеска. От стоящей в центре печи распространялось приятное тепло. Подошедшая к нам сероглазая медицинская сестра внимательно изучила Корравана.

— Вы из полиции?

Мы дружно кивнули, затем Корраван уточнил, где лежит миссис О’Салливан, и нас подвели к отгороженному занавеской углу у дальней стены.

— Насколько тяжело она ранена? — спросил Корраван.

Сестра скорбно опустила уголки губ.

— У нее серьезная травма головы и несколько кровоподтеков. Зверское нападение, сэр.

Она отдернула занавеску, но остановила нас, когда мы сделали шаг вперед.

— Вдвоем нельзя, пусть пройдет только один.

Заметив, что миссис О’Салливан молода и красива, Корраван отступил в сторону, хотя и остался рядом, намереваясь не пропустить ни слова. Он упорно считал, что моя персона внушает женщинам больше доверия. Несчастная жена погибшего ювелира полусидела в кровати, опершись о подушки; ее голова была аккуратно перебинтована. Милое личико, робкие карие глаза. Я мягко заговорил:

— Миссис О’Салливан, как вы себя чувствуете?

— Болит голова, — поморщилась она, — но, говорят, уже завтра мне будет лучше.

— Расскажите, что произошло вчера вечером.

В ее глазах заметался страх.

— Я… я плохо помню.

— Вы весь вечер были в ювелирной лавке?

— Нет-нет, — быстро ответила она. — Я выезжала в «Фолли» с… с подругами.

По ее лицу промелькнула тень горького сожаления.

С ее стороны было совершенно нелогично упрекать себя за поход в театр. Да, миссис О’Салливан наслаждалась представлением, в то время как на супруга напал убийца, однако я предусмотрительно промолчал.

— «Фолли»? Вы имеете в виду театр? — на всякий случай уточнил я.

Раньше он назывался «Театр на Чаринг-Кросс» и располагался в пяти минутах ходьбы от Скотланд-Ярда, на улице Уильяма IV. Я и сам ходил туда на прошлой неделе на «Колокола Корневилля», чрезвычайно популярную комическую оперу в постановке Роберта Планкетта.

— Что там вчера давали? — небрежно осведомился я.

— «Колокола Корневилля», что же еще, — захлопала глазами моя собеседница. — Их дают уже несколько месяцев подряд.