* * *

Так продолжалось два месяца. Он приезжал под вечер, и они отправлялись на побережье, ужинать. Потом ездили по округе, выискивая самую сердцевину летней ночи, а отыскав, останавливали машину, пока зачарованная тишина раскидывала над ними свою сень, словно листья над малышами, потерявшимися в лесу. Когда-нибудь они, конечно, обязательно поженятся. Но сейчас пока никак нельзя; осенью ему предстояло идти на работу. Однако оба уже начинали понимать, с все более ощутимой грустью, что на самом деле работа тут ни при чем; что, если бы Мей была из его круга, помолвку бы мигом устроили. Она знала, что он живет в огромном загородном доме с огромным парком и с отдельным домом для управляющего, что у них в конюшнях полным-полно и автомобилей и лошадей и что все лето у них там устраивали приемы и танцевальные балы. Однажды они проехали мимо ворот усадьбы, и на сердце Мей легла свинцовая тяжесть, – она воочию убедилась, сколько акров обширных пространств разделяли бы их, всю жизнь.

Ну а сам Билл понимал, что их брак невозможен. Он – единственный сын, а фамилия у него – из тех в Новой Англии, от которой никуда не деться. Но все же он, в конце концов, заговорил об этом с матерью.

– Не в том дело, что она бедна и необразованна, – сказала ему мать помимо прочего. – Главное – у нее нет понятий о том, что полагается знать: женщины из простых такими на всю жизнь и остаются. А ты бы со временем увидел, что ей по вкусу дешевые пустые люди и дешевые никчемные вещи.

– Мама, у нас сейчас не тысяча восемьсот пятидесятый год. И она собирается выйти не за наследника королевского престола.

– О, если бы за наследника, тогда бы все это было неважно. А вот твоя фамилия уже столько поколений символизирует качества лидера и умение владеть собой. Когда такие, как твой отец, твой дядюшка Джордж или твой прадед Фротингтон, поднимали голову, прочие умолкали – все те, кто и лишился меньшего и брал на себя меньше ответственности. Откажись от фамильной гордости и сам увидишь, что останется у тебя к тридцати пяти годам, будет ли тебе с чем жить до конца твоих дней.

– Но ведь мы живем лишь однажды, – возразил он, хотя понимал: сказанное матерью, в сущности, верно. Вся его юность как раз была подчинена тому, чтобы он сам, в конце концов, осознал свою избранность. Он уже изведал, что такое быть лучшим – и когда был дома, и в школе, и в Гарварде. А на последнем курсе узнал, что кто-то даже специально поджидал его, прячась за углом их корпуса, чтобы только пройти с ним вместе через гарвардский двор – и отнюдь не из убогого снобизма, а в надежде обрести нечто неосязаемое, что-то почти невыразимое, дарованное ему укладом и опытом прадедов.

Через несколько дней он отправился на свидание с Мей и встретил ее уже на лестнице. Они присели на едва заметные в полутьме ступеньки.

– Просто помни про эти ступени, – сказал он вдруг охрипшим голосом. – Помни, сколько раз ты меня на них целовала. Ночью, когда я привозил тебя домой. На каждом этаже. А в прошлом месяце мы раз пять прошли до верха и обратно, все не могли распрощаться.

– Ненавижу эту лестницу! Как бы хотела не подниматься по ней наверх, никогда больше...

– Ох, Мей, что нам делать?

Она молчала.

– Последние три дня я про многое думала, – сказала наконец она. – И мне кажется, что все вот так продолжать несправедливо, и по отношению ко мне самой... И к Элу.

– К Элу?! – он вздрогнул. – Ты с ним встречалась?

– Вчера мы с ним долго разговаривали.

– Эл!.. – повторил он, не веря своим ушам.

– Он предлагает пожениться. Он больше не злится на меня.

Билл сейчас оказался в ситуации, которой так ловко избегал целых два месяца, однако она, как всегда бывает, застигла его врасплох, выскочив из-за угла. Он пересел на ступеньку выше, чтобы быть рядом с Мей, обнял ее за плечи.

– Ну, давай поженимся! – вскричала она в отчаянии. – Ты же можешь сам решить. Если захочешь, ты сможешь.

– Я хочу на тебе жениться.

– Почему же мы тогда не можем этого сделать?

– Мы можем, но еще не время.

– О, господи, ты уже говорил мне это...

Целую неделю они мучительно ссорились и мирились, несмотря на неодолимые разногласия и непримиримые факты. А расстались из-за глупой обиды: как он посмел опоздать на целых полчаса?

И на ближайшем же по расписанию пароходе Билл отправился в Европу, пошел добровольцем в полевой госпиталь. Когда Америка тоже вступила в войну, он перевелся в авиацию, так что бледное лицо Мей и ее рдеющие губы наконец потускнели, стерлись на безумном, черном фоне этой войны.

III

В 1919 году Билл самым романтическим образом влюбился в девушку из своего круга. Они познакомились на фешенебельном курорте Лидо, он встречался с нею на площадках для игры в гольф и в модных ресторанах, где исподтишка торговали спиртным в разлив, и в припаркованных на ночь автомобилях, причем любил он ее куда сильнее, с самого начала, чем когда-то любил Мей. Она была лучше, и красивее, и умнее, и добрее сердцем. Она любила его; вкусы у них были схожие, и денег более чем достаточно.

Появился ребенок, через несколько лет их стало четверо, потом осталось лишь трое. После тридцати Билл немного располнел, такое бывает со спортсменами. Он все порывался серьезно чем-нибудь заняться, чтобы вернуть прежнюю форму. Но много работал и на каждые выходные выпивал лишнего. Потом ему достался по наследству тот загородный дом, и они жили там летом.

Через восемь лет супружества они со Стеллой уже полностью доверяли друг другу, зная, что им не грозят катастрофы, постигшие большинство их друзей. Стелле стало гораздо спокойнее; Билл же, осознав, что их браку уже не страшны никакие бури, ощутил некоторую досаду, что-то вроде дискомфорта, вызванного некими химическими реакциями. Чувствуя себя предателем по отношению к Стелле, он все же робко повыяснял у своих друзей, что происходит у них, и обнаружил, что подобные симптомы характерны почти для всех мужчин его возраста. Кое-кто во всем винил войну: «Война – это такая штука, с ней ничто не сравнится».