Понимая всю глупость этой мысли, она бережно поставила кружку ровно на то же место, сделала шаг назад, медленно сползла по дверному косяку на пол и впервые за эти трое суток беззвучно, горько зарыдала.

Через два дня в дверь постучали.

Нея вздрогнула и выронила тряпку. На одно безумное мгновение сердце метнулось в груди:отец вернулся, опять забыл ключи!Она даже сделала два быстрых шага к сеням, пока ледяной разум не вернул её в реальность.

На пороге стояли двое. Женщина в строгом пальто, нервно прижимавшая к груди пухлую синюю папку, и грузный мужчина с потёртым портфелем, который беспрестанно стряхивал с рукавов налипший снег, избегая встречать взгляд хозяйки.

— Нея, — женщина переступила порог, бегло осмотрев скудную обстановку избы, и в её голосе проскользнула сдержанная, официальная жалость. — Мне очень жаль, но мы обязаны объяснить тебе, что будет дальше.

Она раскрыла папку и зашуршала документами, будто напечатанные строчки могли защитить её от тяжести этого разговора.

— Дом, в котором вы проживали с Андреем Сергеевичем, являлся муниципальным жильём. Ему выделяли его как служебное, на период работы фельдшером. В связи с его кончиной… — она сделала паузу, подбирая формулировки, — закрепить этот объект за тобой мы не имеем права.

Нея смотрела на незваную гостью, медленно осмысливая чужие, сухие слова.

— То есть… — её голос прервался на полушепоте. — Вы меня выселяете?

Мужчина наконец поднял глаза от своего портфеля.

— По закону — да. Жильё требуется новому специалисту.

В комнате сделалось так тихо, что стало слышно, как в печи осыпается зола.

— Мы дадим тебе три дня, чтобы собрать вещи, — добавила чиновница, избегая смотреть девушке в лицо. — Затем тебя направят в областной распределительный центр — до решения опекунского совета. Тебе ведь семнадцать?

Нея молча кивнула.

— Вот и отлично. До совершеннолетия остался неполный год, — проговорил мужчина с едва уловимым облегчением, будто это обстоятельство снимало с них остатки вины.

Дом, в котором она выросла, где знала каждую трещину на потолке и каждый скрип половиц, в один миг превратился в чужие квадратные метры.

Следующие три дня превратились в странный, заторможенный сон. Всю свою жизнь Нее предстояло упаковать в один-единственный отцовский чемодан — старый, с потёртыми кожаными уголками и потемневшими латунными замками.

Вещей у неё было немного, но сборы затянулись: каждый предмет превращался не в имущество, а в живой осколок памяти. Взяв из шкафа отцовский свитер крупной вязки — пахнущий махоркой, антисептиком и тёплым костром — Нея уткнулась в него лицом. Задохнувшись от подступившей боли, она отбросила его обратно, будто обжёгшись. Но через минуту всё же вернулась, аккуратно сложила и уложила на самый верх чемодана.

На дверном косяке её комнаты темнели робкие карандашные засечки.

Семь лет. Десять. Тринадцать. Шестнадцать— последняя черта была сделана ровно год назад.

Нея подошла к косяку и встала к нему спиной, как делала это каждый день рождения. Убрала за уши выбившиеся белые пряди, выпрямилась и подняла ладонь к макушке, отмеряя свой новый рост.

Комната вокруг замерла.

Некому было положить сверху плоскую линейку. Некому было проворчать с показной строгостью:«Да не крутись ты, опять на полсантиметра скривила».

Рука Неи медленно опустилась. Пальцы ласково, прощально провели по шероховатым отметинам на древесине.

Не для того, чтобы проверить рост.

Так она прощалась. С этим домом. С не прожитым до конца детством. И с человеком, который когда-то оставлял эти черточки своей уверенной и тёплой рукой.

Последняя запись

На второй день сборов Нея наконец решилась открыть отцовский шкаф — тот самый, чей замок в детстве казался неприступным. В прошлые годы, пока отец был на дежурствах, она иногда пыталась отыскать ключ, надеясь найти там какую-то семейную тайну. Но отец, заставая её за этим занятием, лишь слегка улыбался и мягко останавливал:«Откроем вместе. Когда придёт время».

Время пришло, но открывать шкаф пришлось в одиночестве. Дверца поддалась без сопротивления, с тихим, прощальным скрипом.

Внутри царил педантичный порядок. На верхних полках строгими рядами выстроились стеклянные аптечные флаконы — ни одного лишнего сантиметра, ни капли хаоса. А прямо по центру лежал потёртый блокнот в клеёнчатой обложке.

Нея бережно взяла его, пару секунд не решаясь раскрыть — будто переступала порог чужого, запретного мира. На первой же странице её встретил почерк: ровный, мелкий, отточенный. Совсем не тот, каким отец черкал ей торопливые записки на столе. Это был почерк скрупулёзного, бесстрастного врача.