Хедвиг покинула родительский дом первой. После тяжкой ссоры с отцом. Что послужило предметом ссоры, сыновья не знали. Ни Сесил, ни Эмиль: крупный разговор состоялся в кабинете, и только отдельным словам удавалось прорваться сквозь тяжелую дубовую дверь, даже если приложить ухо к маленькой дырочке на месте выпавшего сучка.

Хедвиг подошла к могиле и точеными алебастровыми пальцами осторожно погладила еще не просохшую от ночной росы плиту.

— Сесил приезжал в Упсалу. Спрашивал, почему я засиделся в университете и до сих пор не сдал ни один экзамен. Я не хотел его впускать, даже комод потащил к двери, но не дотащил… — Эмиль на секунду наморщил нос; воспоминание было не из приятных. — И поставить этот чертов комод на место… тоже сил не хватило. Что ж… рассказал ему все как есть. Отец, конечно, допустил ошибку. Завещал, чтобы мне выплачивали определенную сумму каждый год, пока я в университете, но забыл указать, сколько лет может продолжаться учеба. Мы поссорились. Я даже накричал на него…

— Вы же всегда были так близки с Сесилом…

Его передернуло, как от внезапного болевого импульса. Когда они были детьми, их иногда оставляли без ужина в наказание за нарушение какого-нибудь из многочисленных домашних установлений. Кроватки стояли близко друг от друга, и они находили утешение в том, что брали друг друга за руки и не отпускали, пока не засыпали все трое.

— Вы оба предали меня, — с внезапной сухостью сказал Эмиль. — Но его смерть… хуже всего. Вы разлетелись, а я еще два года торчал в доме, терпел отцовские прихоти и наставления, игру в лабиринт… будь она проклята. Как я ни пытался ему угодить, все было мало. Чему удивляться: сначала на свет появилась ты, потом Сесил, а я так и остался никуда не годным несмышленышем. Как таких называют? Последыши? Воплощенное разочарование для родителей. Особенно по сравнению с вами… а когда я поступил в университет? Мне шагу не давали шагнуть, засыпали рассказами про Сесила: как он сдал экзамен за четверть часа, как поправлял профессоров, когда тс запинались в латыни… И вы тоже смотрели на меня, как на… мягко говоря, неудачника.

— А почему ваши с Сесилом пути разошлись?

— Он решил жениться. Спросил, не нуждаюсь ли я в чем-то. И еще… еще спросил: правда ли, что я злоупотребляю спиртным. Я сказал — нет, не злоупотребляю. В то время это не было ложью… вернее, ложью не было, но… как понимать слово «злоупотреблять». Он потерял терпение и оставил меня в покос. По предупредил. Знаешь, что он сказал? Он сказал вот что: «Если мне не удастся наставить тебя на путь истинный, этим займется сестра». И я был настолько глуп, что рассмеялся ему в лицо. Господи, как глуп я был!

Наверное, он смотрел на сестру с таким горьким и гневным упреком, что она не выдержала и отвернулась.

Первой тягостное молчание нарушила Хедвиг.

— А что ты делаешь в Стокгольме, Эмиль?

Из него словно выпустили воздух. Гнев испарился, будто его и не было. Он глубоко вдохнул. Вызывающе поднятые плечи опустились.

— Помогаю полицейскому управлению… в одном запутанном деле.

— И как? Распутал?

Он промолчал, и она, очевидно, приняла его молчание за отрицательный ответ: нет. Пока не распутал.

— Может быть, я могу чем-то помочь?

Эмиль внимательно посмотрел ей в глаза — шутит, что ли? И, к своему удивлению, прочитал в них чувство, которое меньше всего ожидал. Сестра смотрела на него почти виновато. Но удержаться уже не мог.

— Ты? Помочь? Уж кому и знать, чем ты можешь помочь, как не мне. Твоя помощь… Последний раз мы виделись, когда ты и твои нанятые пособники бросили меня в дом для умалишенных. Я раз за разом пытался до тебя докричаться через решетку, но ты делала вид, что не слышишь. Ты затолкала меня в сумасшедший дом, Хедвиг. А знаешь, как его называют, сестра?

Он, не дожидаясь ответа, резко повернулся и пошел к калитке.

— Я каждое воскресенье бываю в церкви на Рыцарском острове. Если передумаешь, можешь меня там найти… mon frere.

Он, не поворачиваясь, раздраженно отмахнулся — так отмахиваются от назойливой мухи. У калитки чуть не столкнулся со звонарем, обернулся и крикнул:

— Его называют кладбищем живых!

И уже краем глаза заметил сочувственный и печальный взгляд сестры.

Послеполуденные тени медленно, но уверенно оттесняли солнце от окна каморки в Гусином переулке. Светлая трапеция на деревянном полу переползала все ближе к стене. Стало заметно холодней. Кардель приспособился определять время по положению этой трапеции. Второй час, мысленно прикинул он и довольно ухмыльнулся: его расчеты тут же подтвердил малый колокол Святой Гертруды: час с четвертью. Проспал далеко за полдень. Приложил ладонь к щели в полу: оттуда тянуло еле заметным ледяным сквознячком. Пора в город. Опять нарезать мало что сулящие и, похоже, бессмысленные круги. На сегодня намечено пройти от Канавки до Болота [24] и кабака «Прекрасная Клара», то есть немного расширить зону поиска за пределы Города между мостами.

Не успел он разработать маршрут, как услышал на лестнице шаги. Винге, конечно. Кто же еще? Кардель прислушался и сразу понял: что-то случилось. Винге даже двигался по-другому — легкие, уверенные шаги. Вялость и меланхолическую медлительность как ветром сдуло. Раньше он совершал такие быстрые движения, разве что когда ему что-то мерещилось: в тени от дома, за углом… да что там, скорее всего, не в тени и не за углом, а в не пришедшем в себя после тяжкого запоя мозгу.

Винге появился на пороге, немного задохнувшийся, с раскрасневшимися от ветра щеками. Видно было: ему не терпится поделиться новостью.