Смолл Бертрис
Шрифт:
– Оставь нас. Я хочу поговорить с сыном наедине. Гюльбейяр с минуту колебалась, не зная, как быть. Но все же решив, что не стоит нападать на мать султана в его присутствии, упорхнула из комнаты.
Сайра обернулась к Сулейману.
– Три недели я пребывала в скорби, и за все это время ты ни разу не был у меня, - холодно проговорила она.
– Но у меня столько дел, мама. Времени не нашел.
– Зато ты нашел время для Гюльбейяр!
– Гюльбейяр - моя жена. Она нуждается в моей поддержке, ибо побаивается пока своего нового статуса при дворе.
– Я твоя мать! Без меня тебя не было бы на свете! Без меня, кстати, у тебя не было бы и Гюльбейяр. Не забывай об этом, сын, когда станешь султаном. Теперь, почему ты до сих пор не объявил меня валидэ? В гареме ныне всем заправляет двадцатидвухлетняя девчонка, которая приказала выгнать меня из моих покоев и хочет удалить в Шатер стареющих женщин, а сама все еще одевается как ребенок и носит в волосах какие-то побрякушки! Что это такое?!
Сулейман смутился:
– Прости, мама. Разумеется, о том, чтобы Гюльбейяр переселилась в Садовый двор, не может быть и речи. Это дом моей матери и теток, и вы будете жить там так долго, как того захотите. Я поговорю со своей кадиной.
Сайра несколько смягчилась и изменила тактику:
– Ты с ней полегче, сын. Гюльбейяр молода и все эти годы была предоставлена самой себе. У нее не было воспитательницы из числа умудренных жизнью женщин. Она избалована и не имела возможности повзрослеть в компании тех, кто старше и опытнее. Тем более что у тебя нет ни одной женщины в гареме, кроме нее. Она подарила тебе пока единственного сына. Ничего удивительного в том, что девушка так высоко задрала свой носик.
– Ты права, мама. И потом, мы все это время жили вдали от столицы и двора, что тоже не пошло ей на пользу.
– У твоего отца было четыре кадины, и все мы воспитывались госпожой Рефет. У Гюльбейяр никого нет. Ты должен объявить меня валидэ. Только после этого я получу право стать ее воспитательницей. Согласись, сын, что я требую то, что мне положено по закону.
– Я сделаю это, мама!
– Сегодня. Еще до того, как солнце закатится над Золотым Рогом, Сулейман.
– Хорошо, до заката, мама. Ты станешь валидэ Хафизе.
– Хафизе? Но меня зовут Сайра.
– Никому за пределами дворца не известны имена кадии моего отца. Хаджи-бей назвал тебя Сайрой, что в переводе означает "пламя", ибо он видел в тебе то, что хорошему сыну нельзя увидеть в своей матери. Народ имел всего несколько случаев, чтобы лицезреть вас во время выездов за ворота дворца, и окрестил всех четырех по-своему. Тебя называют "Огненноволосая", Фирузи "Справедливой", Зулейку называли "Китаянкой", а Сарину - "Черноволосой".
Я всегда уважал тебя, мама, и считаю тебя источником своего ума. Поэтому отныне ты станешь Хафизе, то есть "мудрая". Если хочешь быть валидэ, то тебе придется согласиться на смену имени.
– Хорошо, сын. Для того чтобы сделать тебе приятное, я стану Хафизе. Остается только надеяться, что я не разочарую тех, кто воспримет мое новое имя серьезно.
Губы Сулеймана тронула мягкая улыбка, - Лично меня ты ни разу не разочаровывала, мама. Я знаю, ты также никогда не разочаровывала отца. Даже в самом конце его жизни, когда он стал уже совсем другим. А раз тебе удалось угодить двум султанам из династии Османов, сама посуди, разве ты можешь не угодить нашему народу?
– Селим был прав, когда говорил, что ты стал большим дипломатом. Если бы из тебя еще получился равноценный воин и законодатель, возможно, история и запомнила бы тебя. Ну ладно... О Аллах, как же я голодна! Последние несколько недель я почти ничего не ела.– Чмокнув сына в щеку, она напомнила ему на прощание:
– Итак, до заката.
Она ушла. Как только это произошло, в комнате вновь появилась Гюльбейяр:
– Чего она требует?
– Признания своих прав, о чем я непростительно забыл, - ответил Сулейман.– Сегодня вечером я объявлю ее султанской валидэ.
Гюльбейяр фыркнула:
– О, мой господин, какой старомодный обычай!
Сулейман внимательно взглянул на свою красивую кадину, которая стояла перед ним, обиженно поджав губки. Он не мог не заметить, как сверкнули в медового оттенка волосах Гюльбейяр побрякушки, о которых говорила ему мать. "Да, она избалована. Мать и тут права. Воистину на нее всегда можно положиться".
– Ты будешь подчиняться ей, - проговорил он, - и оказывать знаки должного уважения. Еще до захода солнца она станет "Королевой всех, кто под вуалью", и относиться к ней придется соответственно. Загляни к ней сегодня до вечера вместе с Мустафой. Поздравь с новым назначением. Может, она подскажет тебе, как лучше одеваться. Ты похожа скорее не на султанскую кадину, а на жену загородного помещика!
Гюльбейяр изумленно взглянула на него, губки ее задрожали, и она стала всхлипывать:
– Ты так жесток, несправедлив ко мне! Раньше тебе всегда нравилось, как я одеваюсь! Это твоя мать настраивает тебя против меня!
Молодой султан обнял Гюльбейяр:
– Не плачь. Ты нравишься моей матери. Между прочим, именно она дала понять, что отныне тебе следует одеваться в те одежды, которые должна носить бас-кадина султана. Она считает, что твоя природная красота достойна лучших нарядов, - вновь пустив в ход свою дипломатию, произнес Сулейман.