Шрифт:
– Ну, смотрю.
– Камихай - довольно твердый долдон, ибо почти что камень, и среди смертных считается обладающим значительною силой... Я БЫ ПРОТЕР ЕГО В ПЕСОК, ПОВЕЛИТЕЛЬ...
– Тихо!
– ...за наглость его, за то что посмел усомниться в силе моей...
– Да! Вспомнил! Джога, а почему ты очень странно сказал... ну... когда мы дрались, а ты сказал, что хочешь разгрызть его на... забыл... сколько...
– На семьсот тридцать четыре тысячи вонючих Камихаевых ошметков, повелитель.
– О, точно. Почему на столько?
– Это без разницы, повелитель, я бы мог и любое иное число назвать. Просто вспомнил древние-предревние времена, когда я владел одним грамотным человеком, он любил совмещать в своих изречениях ругань и ученость, а я перенял. Но ты опять меня перебиваешь.
– А... да. Тогда продолжай, мне любопытно стало, к чему ты ведешь?
– Мы остановились на том, что этот урод Камихай сродни камню. Ты очень лихо бил его в рыло и в пузень, а силушки тебе не занимать...у других смертных... Должно быть, косточки и суставы твои, в пальцах и на запястьях, сами в труху переломаны? Взгляни?
Хвак колдовской скороговоркой усилил освещение пещеры и вытаращил глаза на собственные руки.
– Нет. Кожу с костяшек свез, и там все щиплется... А кости целы - вон, сжал, разжал!.. Все, цело, Джога.
– Вот и я говорю. Эта темная конура в твоей голове неспроста, повелитель. Уверен, что кто-то сильный... посильнее меня... сделал тебе подарок побогаче Варамановой секиры. Слушаешь?
– Угу! Ловко! Говори, говори, Джога! Вон, какой ты смышленый! И что? И кто это может быть?
– Э-э... повелитель... Ты и сам не дурак, как бы ни возражали этому моему воображаемому наблюдению твои вытаращенные глазки и невысокий лоб. Не заставляй меня говорить то, от чего у меня дрожь и невольный ужас... Подумай сам. Кто бы это мог быть... Но при этом тебе не враг?
– Хм... Вараман, что ли?
– Повелитель! Ну при чем тут... океан??? Что ему делать на пашне и в вашей замурзанной деревне, а, мыслитель Хвак? Ты хоть раз, кроме сегодняшнего, видел храм или алтарь... этого... ну...
– ...Варамана...
– Да. Хоть раз видел?
– Нет, ни разу.
– Вот и я говорю: кто ему будет молиться и жертвы носить, вдали от океана? Стало быть, не он. Думай, повелитель.
Хвак помрачнел и замолчал, перебирая всех известных ему богов, богинь, взвешивая свои чувства к каждому из них.
– Всех отвергаю! Никого не люблю!.. Кроме как... Матушка Земля для меня... Матушка она для меня... Сам не знаю, почему так, но - Матушка, любимая и единственная. Ты где, Джога?.. Джога!
– Джога твой погас на время, Я попросила его поспать.
Хвак не успел ни удивиться, ни испугаться - просто обернулся на голос: взялась невесть откуда и стоит перед ним древняя старуха, вся горбатая, Хваку по пояс, на клюку опирается, а глаза синие! И эти глаза показались вдруг Хваку знакомыми... А Хвак возьми и растеряйся, вместо того, чтобы удивиться или испугаться!
– Спать? А он говорил, что... это... не спит никогда...
– Если я о чем-либо прошу - мне ни от кого отказа нет. Кроме как от тебя, сынок мой названный.
Голос! Хвак узнал этот голос! И словно пелена спала с Хваковой памяти, и сразу вспомнил он пашню и странницу с клюкой, и то, как она выполнила его самую заветную сиротскую просьбу: разрешила себя матушкой назвать... А обернулась потом Матушкой-Землей! Матушка...
– Матушка!!!– Хвак со всей туши грянулся на колени и заплакал счастливыми слезами.– Матушка! Я знал, я всегда знал, что опять тебя увижу!
– Да, увидел. Будем считать, что я тоже рада видеть тебя... Хотя, сама уже не знаю - способна ли испытывать нечто подобное по столь ничтожным поводам... Впрочем, названный сын - точно такой же мой, как и... Хватит хныкать. Секирою Варамана разжился, насколько я понимаю в рукоделии? Демонца в голове поселил?
– Джогу? А... это не я, матушка... это они!.. Я... я шел себе, шел своей дорогой, а они ко мне первые привязались, к себе приманили!.. А у Ларро меч, и он заставил!..
– Бедняжка. Но ведь я давала тебе знак туда не ходить.
Вот тут уже Хвак перепугался по-настоящему: да, он вспомнил стрекозу с синими глазами, предостережения Снега... Какой стыд - матушку рассердил ослушанием! Слезы радости сменились слезами раскаяния, но по-прежнему обильно стекали по толстым Хваковым щекам.