Много любителей старины съезжалось к Карелину.

Прожил Иван Иванович у Карелина лето, наработал много, но и намучился не менее, будучи вдали от родных. Беспокоило его здоровье жены, начала она прихварывать после рождения дочери. Врачи поговаривали о чахотке. Будешь ли тут спокоен? Домой писал часто.

Первый гром прогремел неожиданно. Пришло письмо из Елабуги от отца. Жаловался Иван Васильевич (что несвойственно ему было) на слабость здоровья и хотел непременно повидать сына и невестку с внучкой. Предлагал Евгении Александровне, к коей благоволил, испробовать местный кумыс.

Откладывать было нельзя, и Шишкины на лето 1871 года выехали всей семьей в Елабугу.

Иван Васильевич сильно сдал. Гостям был рад несказанно. Суетился, и это тоже непривычно было. Ласкал внучку, всматривался в сына.

Сыном гордился. Не преминул рассказать, что книжка его «История города Елабуги», отпечатанная на средства дорогих земляков и друзей Дмитрия Стахеева и Никиты Ивановича Ушакова, распродана в Москве и Елабуге. В книжке той посвятил папенька несколько строк и сыну, («…один из природных наших граждан — Шишкин — получил звание академика художеств по части пейзажной, его произведении, в особенности пейзажи лесов, получили известность и ценятся любителями изящного».)

— Посмотри-ка, что Капитон Иванович пишет, — обратился Иван Васильевич к сыну, доставая связку писем, едва лишь кончились первые расспросы.

Иван Иванович принялся читать.

В последнем письме сообщалось о реакции публики на выход книги об истории Елабуги.

«Прямо скажу, что кому ни давал или посылал оную, все ею очень довольны и благодарят Вас, даже и строгие критики, особенно довольствуясь изложением Вашим», — писал Невоструев.

Не в характере Ивана Васильевича хвастовство было, а вот ведь не удержался. Да ведь можно же на исходе жизни и слабость единожды проявить.

Оставшись вдвоем, отец с сыном принимались беседовать. Говорили о делах столичных, елабужских, о доме и семье много переговорили. Чувствовалось, готовился Иван Васильевич к исходу своему.

И вырвалась у него фраза, так задевшая сына:

— Лежит человеку смерть, потом же суд, что еже сеет человек в жизни, то и пожнет. Согласен, согласен я с Капитоном Ивановичем…

Выговорившись, Иван Васильевич как-то сделался спокойней и на какое-то время ушел в себя, в мысли свои. И отчего-то подумалось Ивану Ивановичу, глядя на папеньку, о здешней суровой природе, мощи ее.

Старики говорят истину. Главное говорят. Правду, без коей и мира б этого не было. А правда заключалась в том, чтоб не блазниться разливом зла.

«Эка хорошо отец сказал», — думалось Ивану Ивановичу в который раз по дороге из Елабуги в Петербург.

За окном вагона мелькали порыжелые поля, серые копны, мокрые дороги. Да белый дым от локомотива стелился по земле.

«Да, прав папенька».

Иван Иванович так углубился в мысли, что не сразу уловил разговор, который вели соседи. Лишь гудок паровоза вывел его из задумчивости.

Человек пожилых лет, сидевший подле окна, говорил:

— Все эти тенденции демократические, наблюдаемые в нашем обществе, особенно журналистика, ведут к разложению неминуемому. Знаете, я разговаривал с господином Чичериным недавно на эту тему. И то, что он сказал, на мой взгляд, верно. Я согласен с ним. Сказал же он следующее: когда элементы, которые должны по природе своей стоять внизу, всплывают наверх и становятся господствующими, в обществе неизбежно должен водвориться хаос и общий уровень по необходимости понижается.

У переезда, облокотившись на шлагбаум, стоял веснушчатый мальчишка. Иван Иванович проводил его взглядом. И вновь деревни да рощи за окном.

— Реализм, знаете ли, оторвал общество от высших идеалов, — продолжал спутник.

Дерево могутное показалось за окном. Совсем еще зеленое.

И вспомнился отец, приехавший на пристань со всеми проводить гостей. Попрощались. Папенька перекрестил их на дорогу. Помахал картузом и долго оставался на пристани. Удалялась и удалялась его фигурка. «Господи, даруй ему здоровье», — повторил не раз Иван Иванович. Пароход миновал и Красную горку, а Иван Иванович все смотрел назад. Могли ли знать сын и отец, что эта их встреча будет последней. Через год, 1 сентября 1872 года Шишкин получит присланную на адрес Академии художеств телеграмму из Елабуги, отправленную зятем Дмитрием Ивановичем Стахеевым: «Сегодня утром батюшка Иван Васильевич скончался. Долгом считаю вас известить».

— …и ежели подобные элементы взялись за проповеди нравственности и идеалов, то есть именно за то, что всецело и неотъемлемо должно принадлежать одним служителям идеала — религии и философии в их лучших представителях, — тогда ясно, что недалек тот день, когда общество, воспитанное в антагонизме со всеми нравственными, идеалистическими принципами, придет к своему несомненному разложению, — кончил говорить сосед и вздохнул.

Пароход отходил от елабужской пристани вечером. Сквозь сосны проглядывало заходящее солнце. Свежело. А папенька все стоял и стоял…