Слова были мудрыми и справедливыми. Тогда король послал за Девой и, когда она явилась, спросил, каковы по ее мнению перспективы на будущее, Она ответила решительно и без колебаний:

— Через три дня крепость будет нашей.

— Если бы мы были в этом уверены, — заметил чопорный канцлер, — то подождали бы и шесть дней.

— Шесть дней? Так долго? Боже мой, мы войдем в ворота завтра!

Потом она вскочила на коня и принялась объезжать войска, восклицая:

— Готовьтесь! За работу, друзья, за работу! Завтра на рассвете — штурм!

В ту ночь она трудилась в поте лица, прикладывая свою руку ко всему, как простой солдат. Она приказала приготовить фашины и вязанки хвороста, сбросить их в ров и заполнить его для последующей переправы. В этой черной работе она участвовала наравне со всеми.

На рассвете Жанна возглавила атакующую колонну, и трубы заиграли боевой сигнал. В это мгновение на стенах крепости взвился белый флаг, и Труа сдался без единого выстрела.

На следующее утро наша армия во главе с королем, в сопровождении Жанны и Паладина со знаменем торжественно вступила в город. Это была превосходная армия, ряды которой множились изо дня в день.

Тут-то и произошел любопытный случай. По договору, заключенному с городом, гарнизону английских и бургундских солдат разрешалось захватить с собой «собственность». Решение, конечно, правильное. Нельзя же оставлять людей без средств к существованию. Так вот. Вражеские войска должны были выйти из города через определенные ворота. Желая видеть это шествие, мы, молодые парни, вместе с Карликом отправились туда в назначенный для отбытия час. Скоро они показались из ворот и двинулись нескончаемой вереницей. Впереди шла пехота. По мере ее приближения можно было разглядеть, что каждый, согнувшись, тащил на себе непосильную ношу: «Не слишком ли это жирно для простых солдат?» — подумали мы. Когда они были совсем близко, мы увидели… Не удивляйтесь! Каждый из этих негодяев тащил на своей спине французского пленного. Они уносили свое добро, свою «собственность», строго придерживаясь условий договора.

Как они нас надули! До чего ловко они нас надули! Что могли мы сказать? Что могли мы сделать? Ведь по-своему они были правы. Пленники считались собственностью, и никто не мог этого отрицать. Дорогие друзья, а что, если бы это были пленные англичане? Ведь это, прямо сказать, целое богатство! Англичане за эти сто лет попадались в плен редко, и цена на них была сравнительно высокая. С пленными же французами никто не считался. Их было слишком много. Владелец подобной движимости на выкуп не рассчитывал и, как правило, довольно скоро убивал своего раба, чтобы зря не кормить. Как видите, люди ценились дешево в те времена. Когда мы взяли Труа, теленок стоил тридцать франков, овца — шестнадцать, а пленный француз — восемь. Всюду требовался скот, и цены на него были просто баснословными. У войны два закона: цены на мясо повышаются, а на пленников — падают.

Итак, этих бедных французских пленников тащили на себе. Какие наглецы! Что делать? Не рассчитывая на успех, мы все же приняли некоторые меры: немедленно отправили гонца к Жанне, а сами вместе с французской стражей, чтобы выиграть время, остановили солдат якобы для переговоров. Один здоровенный бургундец, потеряв терпение, поклялся, что никто и ничто его не остановит-он пойдет дальше, забрав своего пленника с собой. Но мы отрезали ему путь; и он увидел, что тут дело серьезное — его задерживают. Тогда, разразившись отборной руганью, осыпая нас гнуснейшими оскорблениями, он сбросил пленника со спины и поставил его, связанного и беспомощного, на ноги рядом с собой. Потом вытащил нож и, злорадно ухмыляясь, торжествующе заявил:

— Что ж, я могу и не уносить его, как вы предлагаете, хотя он и принадлежит мне по праву. Раз мне не дают взять с собой мою собственность, я найду другой выход. Да, да, я могу убить его. Любой дурак из вас не осмелится оспаривать моих законных прав. А? Что? Забыли об этом, сволочи?

Несчастный, ослабевший от голода человек глазами молил о спасении. Потом он сказал, что дома у него есть жена и маленькие дети. Вы представляете, какая жалость охватила наши сердца? Но чем могли мы помочь? Бургундец пользовался своим правом. Мы только могли уговаривать, упрашивать его пощадить несчастного пленного. И мы уговаривали, упрашивали. Бургундцу это доставляло огромное удовольствие. Он не спешил прикончить свою жертву. Он издевался над нами, наслаждаясь своим превосходством. Становилось невтерпеж. Тогда заговорил Карлик:

— Прошу вас, молодые господа, разрешите-ка мне побеседовать с ним, вы ведь хорошо знаете, коль скоро требуется убедить кого-нибудь, то я на это мастак. Улыбаетесь? Я с вами вполне согласен. Это мне в наказание за мое хвастовство. И тем не менее мне хотелось бы немножко поиграть с этим молодчиком, так, слегка…

С этими словами Карлик шагнул к бургундцу и повел с ним задушевный разговор своим приятным певучим тенорком. Он упомянул о Деве, о ее добром сердце, собираясь разъяснить, как бы она похвалила и высоко оценила его великодушный поступок, который, конечно…

Но речь свою он не закончил. Бургундец оборвал его плавную речь оскорбительным замечанием по адресу Жанны. д'Арк. Мы рванулись к нему, но Карлик с мертвенно бледным лицом отстранил нас и промолвил серьезно и угрожающе:

— Прошу терпения. Разве не я ее телохранитель? Предоставьте это мне.

Говоря это, он мгновенно выбросил вперед свою правую руку, схватил здоровенного бургундца за глотку и, приподняв его, воскликнул: — Ты оскорбил Деву; а Дева — это Франция, Язык, произносящий подобную мерзость, нуждается в длительном отпуске.