Глухов Андрей
Шрифт:
— Чемодан открой, — прохрипел Седой.
Человек что-то залепетал, а Седой выхватил свой страшный нож и плашмя влепил его мужику в щёку. Сердце Валька остановилось. Предчувствие, что мужик сейчас дёрнется и Седой хладнокровно перережет ему горло, вырвало из Валька целый поток слов:
— Не спорь, не спорь, — умолял он и произносил ещё какие-то слова, сам не понимая их смысла.
Мужик стал возиться с замками и Валёк ясно увидел лежащую в кейсе колбасу и батон белого хлеба. Наконец крышка откинулась.
— Издеваешься, да? — прохрипел Седой и ловко ударил мужика по шее. Человек тихо охнул и упал к их ногам. Всё остальное отложилось в сознании Валька в виде быстро меняющихся слайдов: вот Седой срывает шарф с бесчувственного тела и наматывает на свою грязную шею; вот он переворачивает тело на спину, расстёгивает пуговицы на пальто и пиджаке, сдирает их как целое и бросает на снег; вот он стаскивает свитер; вот снимает ботинки и бросает на пальто, туда же летят кейс, шапка и перчатки; теперь Седой запускает руку в карман пиджака, выхватывает бумажник и, прошипев: «Волоки всё в берлогу», исчезает за забором.
Валёк содрогнулся, вспомнив тот животный страх, который испытал, оставшись наедине с телом и кучей вещей, как дрожали его руки, скатывающие узел, как зашлось сердце, когда человек зашевелился и застонал. Он вспомнил, как отчаянно бился с забором, не хотевшим пропускать его с узлом, а мужик уже стоял на четвереньках и тряс головой. Он совсем не запомнил, как крался в снежных сумерках с узлом на плечах и очнулся только в берлоге, бросив краденое на то, что называл своей постелью. Валька трясло. Он сидел с закрытыми глазами, но ясно видел, как мужик встаёт, идёт на вокзал, а там всего-то метров сто пятьдесят, как менты хватают собаку и как она, задыхаясь и роняя слюну в своём охотничьем азарте, волочит их сюда, к Вальку, который шёл работать, а стал соучастником вооружённого грабежа. Валёк застонал и тут же пустой желудок откликнулся острой болью. Валёк взвыл, скрючился и упал лицом на проклятый узел. От узла пахло едой. Её пьянящий запах Валёк мог теперь распознать среди тысячи других. В его голодном воображении возник бутерброд, спрятанный в кармане пальто, и он набросился на узел, как набрасывается утопающий на случайно подвернувшееся бревно. Карманы пальто были пусты. Валёк выматерился и взялся за пиджак. В наружных карманах бутерброда не оказалось, но обнаружилась мелочь и две бумажки, похожие на деньги. Он выгреб всё до монеты и засунул в свой карман. Один внутренний карман был пуст, другой хранил паспорт и довольно увесистую пачку бумажек. Валёк взвизгнул, подбежал к печке, нашёл и запалил огарок свечи. Да, это были деньги! Снаружи послышались шаги и Валёк, судорожно сунув деньги в паспорт, зарыл свои сокровища в тряпье, как собака зарыла бы косточку. В лаз просунулась тяжёлая полиэтиленовая сумка, и вслед за ней влез Седой. Валькин желудок живо откликнулся острой болью и руки сами потянулись к сумке.
— Копыта не суй, — рявкнул Седой, доставая пятилитровую банку своего пойла и отшвыривая в угол пустую сумку.
Через двадцать минут его уже ломало и колбасило.
Валёк вылез из берлоги и побрёл через пути в ту часть города, где была чужая территория, и куда он почти никогда не заходил. Шёл густой снег и когда он вошёл в ближайший магазин, облепленный им с ног до головы, продавщица не сразу поняла, с кем имеет дело, но уразумев, схватила нож и заорала:
— А ну пошёл вон, попрошайка несчастный, сейчас милицию вызову, они тебе ноги-то переломают.
— Не надо милицию, — испуганно сказал Валёк и выгреб из кармана все деньги и положил их на прилавок. Он так и не посмотрел, сколько там и теперь моляще произнёс:
— Мне хлеба и чего-нибудь ещё. Если, конечно, останется, — испуганно добавил он.
Продавщица удивлённо посмотрела на него, ещё более удивлённо посмотрела на деньги, быстро смахнула их ножом в ящик, выложила на прилавок буханку чёрного и, подумав, пол батона ливерной колбасы.
— Вали отсель, — прошипела она, и Валёк выскочил из магазина.
Он не прошёл и десяти шагов, как увидел милиционера. Валёк заметался, юркнул за угол дома и присел. Скрипнула дверь, и женский голос произнёс:
— Здорово, Гриша, отдежурил?
— Да, Катюша, теперь два дня отдыхать.
— Гриш, а чего там на путях случилось, задавило кого?
— Ага, какой-то псих с товарняком решил пободаться, — хохотнул милиционер.
— Это как же?
— А хрен его знает. Машинист с помощником в один голос твердят: станцию проехали, стали скорость набирать, тогда как раз снег начался, глядь, а на путях вроде стоит кто-то. А не поймёшь издалека, говорят, может просто мерещится в снегу. Погудели, не реагирует, а близко уже и человека явно видят. Ну, естественно, по тормозам, а он стоит, руки к небу вознёс и не двигается. А сам, говорят, странный какой-то — в одной рубашке. И ботинок мы после не нашли.
— И что, насмерть? — ахнула тётка.
— Какой там насмерть, просто фарш, как из мясорубки.
— Чего ж он в одной рубашке-то, холодно сейчас.
— Так потеплело ж к обеду.
— И то, правда, а то замёрз бы насмерть. Ну, бывай, Гриша, побегу я.
Они давно ушли, а Валёк так и оставался сидеть на корточках у стены, не в силах подняться. Сердце белкой прыгало по всей грудной клетке, билось об рёбра, как о прутья и не желало успокаиваться.
— Пронесло, Валька, — кричало оно, — пронесло! Не было никакого вооружённого ограбления! И ментов с собаками не будет!
Он сидел, глупо улыбаясь и размазывая по грязным щекам чистые слёзы детского счастья. Желудок властно напомнил про колбасу и Валёк выдавил в рот пряную мягкую массу.
Всю дорогу до берлоги он порцию за порцией высасывал из оболочки ливер, не забывая крутить башкой и бдительно следить, чтоб не напали, не отняли это райское блаженство, как уже было однажды. Тогда он шёл из магазина, прижимая к груди честно заработанную на лютом морозе буханку. И оставалось-то пройти всего ничего, но подсекли сзади, бросили на скользкую дорогу и убежали, пока он поднимался. Седой к известию о грабеже отнёсся равнодушно и только просипел: