Шрифт:
Снимали до тех пор, пока солнце не заволокло дымкой – прекрасное освещение для художников, но не для кинокамеры; то ли дело прозрачный калифорнийский воздух. Никотера проводил Розмэри к машине и что-то ей сказал на ухо, прощаясь, – но она даже не улыбнулась в ответ.
Дик и Розмэри позавтракали в Castelli del Caesari – великолепном ресторане на холме, с видом на развалины форума неизвестно какого периода упадка. Розмэри выпила коктейль и немного вина, а Дик выпил достаточно, чтобы его чувство смутного недовольства собой улетучилось. Потом они вернулись в отель, оживленные и счастливые, полные какого-то радостного спокойствия. Она захотела, чтобы он взял ее, и он ее взял, и то, что началось детской влюбленностью на морском берегу, получило наконец завершение.
Вечером Розмэри опять была занята – праздновали чей-то день рождения. В вестибюле Дик повстречал Коллиса Клэя, но ему хотелось пообедать без собеседников, и он тут же выдумал, будто его ждут в отеле «Эксцельсиор». Но он не отказался зайти с Коллисом в бар, и после выпитого коктейля его смутное недовольство собой отлилось в четкую и определенную форму: пора возвращаться в клинику, прекратить прогул, который больше ничем нельзя извинить. То, что повлекло его сюда, было не столько влюбленностью, сколько романтическим воспоминанием. Одна у него любовь – Николь; пусть нередко ему и тяжело с ней, а все-таки она его единственная настоящая. Проводить время с Розмэри значило потворствовать своим слабостям; проводить его с Коллисом значило умножать ничто на ничто.
У входа в «Эксцельсиор» он столкнулся с Бэби Уоррен. Она широко раскрыла свои большие красивые глаза – точь-в-точь те камушки, которыми любят играть дети.
– Я думала, вы в Америке, Дик! А Николь тоже приехала?
– Я вернулся в Европу через Неаполь.
Траурная повязка на его рукаве заставила ее спохватиться:
– Глубоко сочувствую вашему горю.
Деваться было некуда, обедать они пошли вместе.
– Рассказывайте, что у вас слышно, – потребовала она.
Дик по-своему изложил ей события последних месяцев. Бэби нахмурилась; ей нужно было взвалить на кого-то ответственность за надломленную жизнь сестры.
– Вы не думаете, что доктор Домлер с самого начала неправильно ее лечил?
– Методы лечения тут довольно трафаретные – хотя индивидуальный подход к пациенту, разумеется, имеет значение.
– Дик, я, конечно, не специалист и не берусь давать вам советы, но, может быть, ей полезно было бы переменить обстановку – вырваться из больничной атмосферы, жить так, как живут все люди?
– Вы же сами настаивали на этой клинике. Говорили, что тогда только перестанете беспокоиться о Николь…
– Ну, потому что мне не нравилась та отшельничья жизнь, которую вы вели на Ривьере, – забились куда-то в горы, далеко от людей. Я вовсе не предлагаю вам вернуться туда. Почему бы вам, например, не поехать в Лондон? Англичане – самые уравновешенные люди на свете.
– Напрасно вы так думаете, – возразил он.
– Не думаю, а знаю. Я достаточно хорошо изучила их. Сняли бы себе на весну в Лондоне дом – у меня даже есть на примете прелестный домик на Талбот-сквер, который сдается со всей обстановкой. Вот поселились бы в нем и жили среди здоровых, уравновешенных англичан.
Она бы еще долго пересказывала ему обветшалый пропагандистский репертуар 1914 года, но он со смехом прервал ее:
– Я недавно читал один роман Майкла Арлена, и если это…
Она уничтожила Майкла Арлена одним взмахом салатной ложки.
– Он пишет только про каких-то дегенератов. А я имею в виду достойных, респектабельных англичан.
Но в воображении Дика место так легко отвергнутых ею друзей заняли те безликие иностранцы, какими кишмя кишат небольшие отели Европы.
– Не мое, конечно, дело, – снова начала Бэби, готовясь к очередному наскоку, – но оставить ее одну в такой атмосфере…
– Я поехал в Америку хоронить отца.
– Да, да, я понимаю. Я уже высказала вам свое сочувствие. – Она потеребила подвеску хрустального ожерелья. – Но у нас теперь столько денег. И нужно прежде всего употребить их на то, чтобы вылечить Николь.
– Во-первых, я как-то плохо представляю себе, что я буду делать в Лондоне.
– А почему? Мне кажется, вы там могли бы работать не хуже, чем в любом другом месте.
Он откинулся назад и внимательно на нее посмотрел. Если ей и приходила когда-нибудь в голову скверная правда о причине заболевания Николь, она решительно отмела эту правду, затолкала ее подальше в пыльный чулан, точно купленную по ошибке картину не ставшего знаменитым художника.
Разговор был продолжен в «Ульпии», заставленном винными бочками погребке, под звон и стон гитары, на которой молодой музыкант мастерски исполнял Suona fanfara mia [68] . Коллис Клэй тоже был там и подсел к их столику.
– Может быть, я неподходящий муж для Николь, – сказал Дик. – Но она все равно вышла бы за кого-нибудь вроде меня, за человека, в котором рассчитывала найти опору.
– Вы считаете, что с другим мужем она была бы счастливее? – вслух подумала Бэби. – Что ж, можно попробовать.
68
«Звучи, моя фанфара» (ит.).