Хватит. Хедда чувствовала себя убийцей. Ее карьера дипломированной повитухи закончена. Остается доживать горькие дни в постепенно гаснущем мире. Единственное, что осталось, — медная вывеска на двери с выгравированным младенцем. Снять ее она поначалу не решалась, а потом не могла. Был случай, когда кто-то краской пририсовал младенцу ангельские крылышки. Совсем было собралась содрать эту уже много лет назад потерявшую смысл вывеску, но как снимешь, если та на совесть приколочена? Да еще на ощупь? Махнула рукой.

Хедда Даль, как обычно, сидела на краю кровати, погруженная в невеселые размышления. Проклятие заключалось еще и в том, что спала она все меньше, а дел, которыми могла бы занять часы бодрствования, не находилось. Служанка ушла домой. Приближались сумерки. Хедда ненавидела эти часы. Делать совершенно нечего, а вспоминается как назло именно то, что она охотнее всего бы забыла.

До нее не сразу дошло: кто-то скребется в дверь.

Хедда с трудом встала и поплелась к выходу, выставив руки, — не наткнуться бы на что. От кровати к стене, вдоль стены к двери, оттуда — в прихожую. И не открыла бы чужим в такой час, но она настолько долго ни с кем не разговаривала, что показалось глупым пробовать, слышен ее голос снаружи или нет: кто пришел? зачем пришел?

И открыла. Па дворе ненамного светлее, чем в спальне. Все погружено в серый туман. Никого. Бывает такое. Слава Богу, никто не помочился перед дверью. Помочится — и затаится: ждет, когда она сослепу босыми ногами вступит в лужу. Так уж было пару раз, и она с отвращением вспоминала злорадный мальчишеский хохот.

Хедда повертела головой и прислушалась. Ей показалось, она слышит чье-то быстрое, поверхностное дыхание. Женское. Бежала, должно быть. И молчание.

Она совсем уже собралась закрыть дверь.

— Я увидела вашу вывеску. — Тонкий, напряженный голос. — Там девушка не может разродиться.

— Есть другие. Тебе наверняка нужен кто-то из них. Сюзанна Альварс на Малой Банной, где Северный мост. Лотта Рига на холме за Обсерваторией. Во втором ряду Увидишь скобяную лавку Петерса, а за ней — Лотта Рига. Там она и живет.

Теперь она различала смутную фигуру. Гостья переступала с ноги на ногу.

— Я не успею… и времени пег искать. Если не родит, конец ей. Если уже не…

Прошел ровно год и еще один день, как Хедда Даль приняла последние роды. Она внезапно вспомнила тот торжественный день, когда давала клятву Гиппократа в магистратуре. Вспомнила волнение, даже испуг. Старательно училась, прошла хорошую школу, замечательно выдержала экзамен — и что? В жизни все по-другому… Но она приняла присягу, а долг выше слабости и тщеславия. Знатным и простолюдинам, богатым и бедным…

— Где? — коротко спросила она.

— Скугган. Лес на западе.

— Далеко?

— Четверть мили [35] , не больше. Правда… там, в конце, даже тропинки нету.

— Под кроватью холщовая сумка. Принеси.

Тень проскользнула мимо, обдав Хедду волной ароматов: мох, дым костра, хвоя. И особый, ничем не перебиваемый запах юности. Девушка осторожно разжала ей пальцы и вложила в ладонь крученую рукоятку сумки. Хедда с неожиданным удовольствием почувствовала знакомую тяжесть. Проверила — все на месте. Иглы, кетгут… хорошо бы не пересох… большой клизменный шприц, льняное масло для рук.

Волнуясь, переступила порог дома. Когда же такое случалось в последний раз? Давно… очень давно. Занесла ногу над ступенькой и замерла.

— Я теперь почти ничего не вижу. Ты будешь меня вести.

Протянула руку в серый туман и почувствовала укол стыда: наверняка девчонка заметит, что у нее трясутся от страха руки. С трудом уняла дрожь. И сжала сухую, крепкую руку. Странно: маленькая девчачья рука, а кожа, как у старого крестьянина: в мозолях, сухая, съежившаяся. Мацерированная, вспомнила она слово из учебника ван Хорна. Как после долгой стирки.

Хедда услышала стоны издалека. На слух, в отличие от зрения, не жаловалась. Слишком уж тихие… плохой признак. Они добрели до поляны, и незнакомка помогла ей стать на колени. Пока шли, ободрала все ноги.

Двойня — это она поняла сразу, едва положив руки на огромный вспухший живот. Привычно померила объем таза — узкий. Чересчур узкий. Совсем девчонка. На ощупь нашла в сумке флакон с маслом, вылила немного на ладони и растерла. Роженица, похоже, ничего не соображает, а может, и без сознания.

Она повернулась к проводнице.

— Возьми ее за колени и раздвинь ноги пошире.

Зев матки открыт нормально, три дюйма. Готов для родов, шире не будет. Схватки редкие и не сильные.

— Когда начались роды?

— Вчера… к вечеру. Уже темно было.

Сутки. Схватки и не могут быть сильными так долго — организм изнемог. Она ввела руку во влагалище, продвинула пальцы дальше и нащупала пуповину — тугая, пульсирующая струна. Один, по крайне мере, жив. Ждет не дождется. За пуповиной… она сначала не поверила своим ощущениям.