Быстрее, Пенни-Сеф, поторопись, девочка моя…

Я неожиданно вспоминаю, что Аманда постоянно говорила мне: ты лучший любовник, который у меня был… я слышал это от множества женщин. Либо я действительно великий любовник, либо они прогоняют эту хуйню каждому парню, с которым ебутся, чтобы их контролировать? Будь я женщиной, я бы тоже, естественно, выбрал именно эту единственно логичную стратегию. Почему бы и не повторять это каждому убогому, тупому обладателю члена, который ты приняла в себя, чтобы наблюдать, как эти идиоты с глупой ухмылкой на лицах опустошают свои кошельки?

Куда катится моя жизнь? Что я буду делать, когда молодые надменные мажоры, юные версии этого гандона Конингсби, начнут обхаживать Пенни-Сеф? Да я их всех переубиваю, нахуй…

– Тужься, – говорит акушерка…

– РРР… Я ПЫТАЮСЬ… – рожа Аманды в моменте напоминает мне физиономию Де Ниро, когда он играл Джейка Ламотту в «Бешеном быке». Тот момент, когда Шугар Рэй Робинсон пиздит этого мудака, пытается его нокаутировать…

Пиздец, этот едкий, металлический смрад крови и мяса…

Голова кружится… Я сейчас в обморок упаду… Кончики пальцев будто наизнанку выворачивает.

– Показалась головка… – кричит сварливая акушерка, потом поворачивается ко мне, идентифицируя меня не иначе как угрозу собственной империи, – Смотри, Саймон, смотри… ты что, не хочешь посмотреть?

– СМОТРИ! – орёт мама.

Вы, блять, серьезно, вы, ёбнутые, жалкие, престарелые недоёбаные мутанты? Да как вам вообще в голову пришло, что я хочу видеть голову, вылезающую из болезненно растянутой пизды, которую я не прочь и дальше поёбывать? Вы хотите на корню загубить нашу сексуальную жизнь, наши отношения? – Просто вытащите её уже нахуй, – шиплю я акушерке, она на мгновение зависает, Аманда визжит, а Мама крестится, бормоча что-то по-итальянски. Ну прям сцена из «Экзорциста»!

И тут внезапный крик, мучительный, насильственный, он разносится повсюду, прорезая мой пьяный транс насквозь резонирующей частотой. Повисает необычайно густая, религиозная тишина, я слышу голос акушерки: – Поздравляю, это мальчик… – снова слышу крик, Аманде в руки передают эту скользкую, уродливую массу, и я чувствую, как некая призрачная, бесплотная сущность, ускользает из меня прямиком в это существо. Я пересекаюсь взглядом с мамой, у неё суровое лицо, но в глазах читается вина. И я осознаю, что это уходило ядро её любви. Она мгновенно взрывается безумной, слепой эйфорией, но мы оба ощутили жестокий, ключевой момент великой перемены.

Я всё ещё сжимаю руку Аманды.

Она держит… мальчонку, которого нам, походу, надо как-то назвать, и ревёт от боли, вперемешку с радостью…

– Она должна была быть здесь… моя мама должна была быть здесь!

Её причитания тонут в собственном бурном ликовании, под аккомпанемент шумного, кудахчущего восторга присутствующих здесь баб. Для них это всё равно что «Хибс» выиграли Кубок Шотландии Меня вдруг осеняет: вот зачем мужикам нужен футбол – мы ж не можем рожать. Акушерка вытирает пацана, я пялюсь на его лицо и впервые считываю его шок…

…холодная обитель, в коей содержалось моё неприступное сердце, тает, и это всё вытекает из меня, как дерьмо, которое я уже никогда не запихну обратно в задницу…

…Я чувствую себя чистым, но опустошённым. Возвышенным, но будто я где-то далеко отсюда.

Затем внезапный удар раскиселивает меня изнутри. Что за хуйня тут творится? Пацан орёт, женщины воркуют, а в моей голове, меж пульсирующих висков, играет на повторе «Mirror Man» группы Human League. Песня, которую я всю жизнь на дух не переносил…

Единственный способ сохранить рассудок – выпустить свежий тираж ВЕСТНИКА ЁБЫРЯ и смаковать в томительном ожидании, как этот номер примут в Айлворте: «когда весть о рождении их первого внука, Бенито Стэнтона Алтафини Уильямсона (да, меня вынудили рассмотреть и мужской вариант), дойдёт до Кэнтли-Лодж, Годфри и Джулия Конингсби неизбежно будут переполнены отчаянием»

Держись за эту мысль, Саймон Дэвид, держись за эту мысль…

– Не хочешь своего сына подержать? – рявкает в лицемерном укоре властная лесба-акушерка, поднимая кровавый, склизкий свёрток из рук Аманды, перекладывая его в мои, принуждая меня принять эту ношу.

ВЖУУУХ… ощутить бесконечность в каждом уголке этого театра… чтобы реальность и человеческое существование перезагрузились во что-то недвижимое… ощутить силу этого маленького нечто… Я в шоке, который я даже не могу выразить. Слова кажутся чем-то незначительным, но именно их от меня ожидают возбуждённые женские взгляды, окружающие меня. – Блять, – выдыхаю я, – этот пиздюк мелкий – вылитый я, нахуй…

– То же самое сказал твой отец, когда ты родился, – говорит Мама.

При обычных обстоятельствах столь кошмарное сравнение вызвало бы бурную реакцию. Но ничего не происходит. Вместо этого хлынули слезы, словно в моей груди разрушается ранее мной неизведанная бетонная плотина, –блокирующая то, что я называю резервуаром любви– и прорвавшаяся оттуда радость каскадом выплёскивается в космос. За ребенка на моих руках, безусловно, но также и за его измождённую мать, сидящую на кровати, смотрящую на меня мечтательным взглядом. Сколько моментов подобного трансцендентного опыта сможет вынести человеческая душа, прежде чем ей придётся сбросить свои хрупкие оковы и устремиться к небесам?